Каморка была небольшой и, судя по всему, порою использовалась в качестве то временной кладовой, то сдаваемой в самую последнюю очередь, от безысходности, комнаты — здесь имелась голая старая кровать без матраса, табурет и рассохшийся стол; в углу небольшой горкой высились сложенные друг в друга корзины, два пустых короба и мешок с ветошью. Светильник, принесенный с собою из их собственной комнаты, освещал пространство вокруг, колеблясь от тонкого, пронзительного сквозняка — в этой комнате окно было законопачено не столь добротно, и Хагнер, сидящий на полу, был тщательно завернут в два одеяла за неимением на нем прочей одежды. Веревка из багажа Амалии обвивала его сложным переплетением узлов и петель, местами впиваясь в кожу и давя ее до синевы. «Ничего, — возразил он спокойно на высказанные Бруно опасения. — Мне не повредит — это ненадолго. Когда все случится, именно здесь понадобятся самые плотные витки».
Амалия не говорила ничего — во все время этих приготовлений она выполняла и впрямь привычные, судя по всему, действия молча, плотно сжав губы и не глядя по сторонам. Сейчас она сидела поодаль на пустой кровати, сложив на коленях руки, и на сына смотрела с состраданием.
— Как долго еще ждать? — уточнил Курт, когда молчание затянулось, а наличие голого связанного парня на полу стало навевать воспоминания о допросной.
— Минуты, — отозвался Хагнер, с трудом переводя дыхание. — Или того меньше. Мне почему-то кажется, что сегодня это случится раньше.
— Каково это? — чуть слышно спросил Бруно, и парнишка передернулся — не то от холода, не то при воспоминании о происходящем с ним в последние ночи.
— Больно, — произнес он не сразу. — Смертельно больно. Я не помню, что бывает после, помню лишь то, что происходит в начале. Это — словно кто-то сдирает с тебя кожу, одновременно ломая кости, вспарывая ребра и выворачивая наизнанку. Буквально. В эти мгновения хочется умереть на месте.
— Понимаю, что надо было спросить раньше, — вмешался Курт, — однако лучше поздно, чем никогда: крики будут?
— Нет, — невесело усмехнулся Хагнер. — Вместо горла тогда как будто выкрученная тряпка, а челюсти сводит так, что — кажется, вот-вот выкрошатся зубы. Шума не будет… Я даже думаю, мне было бы куда легче, если б в моменты обращения я мог хотя бы крикнуть, но не могу.
— Да, — согласился Бруно тихо. — Было бы легче.
— Знаете, о чем я еще думал, майстер инквизитор, когда еще только предполагал, воображал себе свой арест и прочее? Что бы там ни измыслили ваши истязатели — все это будут уже мелочи в сравнении с этим. Поднаторел, — хмыкнул Хагнер, приподнял голову, и, не увидев ни одной улыбки в ответ, вздохнул. — Да. Не смешно.
— Ты видишь это? — шепнул Бруно уже едва различимо; Курт не ответил — ответ был не нужен.
Глаза Хагнера, прежде светло-серые, потемнели, и расширившиеся зрачки сейчас отражали свет слабого пламени, точно крохотные зеркальца, напитавшиеся багровым. Едва явившаяся усмешка слетела с его губ, и мгновение тот сидел недвижимо, глядя прямо перед собой и не произнося ни звука.
— Господи… — выдавил парнишка, наконец, вздрогнув, и откинулся к стене, ударившись в нее затылком и зажмурившись. — Почему сегодня так… быстро…
— Началось, — впервые за последние полчаса разомкнула губы Амалия и прерывисто выдохнула, спрятав лицо в ладонях. — Боже мой, почему это происходит именно с ним!
Курт снова промолчал, не зная, чего сейчас хочется больше — отступить назад, подальше от творящегося перед ним существа, или шагнуть вперед, чтобы увидеть подробности никогда прежде не виданного действа.
Хагнер уже не говорил и не произносил вообще ни единого членораздельного звука, биясь в связующих его путах; одеяло сползло с плеч, и явственно можно было различить, что каждая мышца, каждая жилка вытянулись, словно хорошо прилаженная тетива, и по бешеной пульсации вздувшейся вены на шее ясно было, что сердце колотится с неистовой скоростью, на пределе сил человеческих. Пальцы связанных у груди рук скорчились, точно у умирающего, и веревка впилась в кожу до крови, когда он напряг руки, силясь высвободиться.
— Уверена, что выдержит? — спросил Курт, и Амалия, не глядя на него, кивнула, все так же не отнимая ладоней от лица:
— Выдержит. Я все сделала, как надо, я… Помоги нам, Боже, Спаситель наш, ради славы имени Твоего… даруй крепость Твою рабу Твоему, и спаси сына рабы Твоей…
— Смотри, — по-прежнему неслышно выговорил помощник, тронув его за рукав, и Курт все-таки отступил чуть назад.
