— И еще как, — неприязненно произнес Ван Ален. — Попадались вам когда-нибудь члены тайных сообществ, промышляющих поеданием человечины — только настоящие, а не те, что сознавались в ваших теплых объятьях от безысходности? Они сохраняют здоровье и силу вплоть до преклонных лет, да и наступают эти преклонные года у них очень и очень не скоро — надо объяснять, почему?.. И эти твари, как настоящему хищнику и положено, печенкой чуют, что за пища им требуется для тех же целей. Стриги, заметь, тоже не пробавляются животной кровью — цедят человеческую, только тогда они набираются достаточно сил.
— Интересно, — задумчиво произнес Курт, бросив взгляд на застывшую в ужасе Амалию и мрачного, как ночь, Хагнера. — Упомянутые тобою члены каннибальских тайных сект упоминали на допросах, что человеческое мясо по вкусу весьма близко к постной свинине. Наверняка и состав схожий, а стало быть, это вещи относительно взаимозаменяемые.
— Ты впрямь намерен держать его на поводке, подкармливая свиными отбивными? И ты думаешь, он на этом успокоится? Его сорвет — рано или поздно. Когда-нибудь (хоть когда-нибудь!) он сделает это, а остановиться после уже не сможет и не захочет.
— Стало быть, хорошо, что он будет под нашим надзором, если это и впрямь произойдет.
— Да ты что — серьезно? — оторопело понизил голос охотник. — Ты намерен позволить ему спокойно людей жрать во имя Господне?
— Я, — терпеливо пояснил Курт, — намерен сделать так, чтобы парень не стал чудовищем, которым ты его мнишь. Намерен сделать все для того, чтобы нуждающийся в помощи ее получил. Чтобы, в конце концов, человек, никакого преступления в своей жизни не совершивший, не расплачивался за злодеяния других.
— Ну, предположим, так. Предположим, у вас это получится. Или вам
— Воли ему не видеть, — согласился Курт и, уловив взгляд охотника, брошенный на молчаливого Хагнера, кивнул: — Он это понимает, Ян. И сам знает, что без надзора ему долго не протянуть. Разумеется, когда он войдет в пору полной сознательности, некоторая свобода действий ему будет предоставлена, однако без присмотра вовсе оставаться он не будет. Как, собственно, и любой в Конгрегации.
— «Любой в Конгрегации»… — повторил Ван Ален медленно. — Я не брежу, у меня нет проблем со слухом? То есть, ты хочешь сказать, что взял его на службу? Вот так запросто, точно метельщика нанял?
— Оцени, — заметил Курт серьезно. — Сейчас ты узнал информацию, которая будет ведома, кроме здесь присутствующих, еще дай Бог троим-четверым в Конгрегации.
— Я в восторге от оказанного мне доверия, — согласился охотник мрачно. — Особенно учитывая тот факт, что у тебя нет выбора, и именно от меня сейчас зависит, что будет с твоим новоявленным подопечным. Мне стоит всего лишь крикнуть погромче, чтобы твои грандиозные планы пошли прахом. Или не следить за языком в будущем.
— Припомни наш разговор, Ян, — попросил Курт настойчиво. — Припомни волка, о котором ты мне рассказал. Я лишь хочу сделать то же самое. Согласись: убить парня просто за то, что он уникален — несправедливо; отпустить его на все четыре стороны — немилосердно, по отношению к нему же самому в первую очередь. Что, по-твоему, я должен сделать еще, кроме как попытаться примирить его с окружающей действительностью, а действительность — с ним?
— У вас не получится, уясни ты это… Ну, а ты-то сам понимаешь, что выхода у тебя нет? — вдруг обратясь к Хагнеру, осведомился охотник. — Ты осознаёшь, что тебе одна дорога — к тебе подобным? Не смотри на него, — одернул он строго, когда тот скосился на Курта. — Говори сам за себя. Ты в самом деле полагаешь, что сможешь стать человеком?
— Я хочу этого, — не сразу ответил парнишка. — Я не хочу
— Однако понимаешь, что это неисполнимо?
— Кто так сказал? — возразил Хагнер уверенней, подняв к нему глаза и уже не отводя взгляда. — Никто не пытался это опровергнуть. Никто до сих пор не пытался что-то изменить. Я — попытаюсь. И я буду не один, а значит, шансы на успех больше.
— Ты думаешь, что тебя станут носить на руках, нянчиться и беречь, как зеницу ока? — вкрадчиво уточнил Ван Ален и наклонился ближе, упершись в столешницу локтями. — Хочешь, я расскажу тебе, что будет с тобой, если все это закончится, и ты доберешься живым до его начальства? Тебя заточат в каком-нибудь далеком монастыре в глухом подвале, раз в месяц запирая в клетке. Ты будешь единственной живой и здоровой тварью в руках Инквизиции, и уж они-то такого шанса не упустят. Тебя будут колоть, резать, бить, испытывать сталью, серебром, железом, огнем, ядом, черт знает чем еще, дабы проверить, что на тебя воздействует и как. И, смотри-ка — Молот Ведьм мне не возражает, не обвиняет меня в том, что я пытаюсь переврать его благие намерения, очернить такую милосердную и благочестивую Конгрегацию. Что это значит? Что я прав. Ну, как тебе такое будущее, парень?
