Чувствую, как земля уходит из-под ног, а пальцы впиваются в дверную ручку.
Спустя семь лет она все-таки нашла меня. Ни капли не изменилась. Тот же безэмоциональный и холодный взгляд, заставляющий меня съежиться. Светлое платье, подчеркивающее фигуру, туфли на высоком каблуке и пальто, накинутое на плечи. Крашеные светлые волосы аккуратно уложены. Черные стрелки подчеркивают темно-карие глаза, а матовая помада обрамляет губы.
Я не могу пошевелиться или выдавить хоть слово и в оцепенении смотрю на мать.
Видя мой ступор, она делает шаг и уверенно входит в квартиру. В мой мир. Она снова это делает. Словно в прострации, я следую за ней и застываю посреди гостиной. Все слова застревают в горле, в то время как страх рвется наружу.
Она осматривает комнату, подходит к стене с фотографиями и с легкой ухмылкой на губах касается пальцами снимков.
Она не имеет права на них смотреть. Она не должна была здесь появляться.
Таков наш договор.
– Что тебе нужно? – хрипло произношу я.
Не глядя на меня, она садится на диван, перекидывает ногу на ногу и, откинувшись на спинку, кладет руки на бедро. Ее губ едва касается улыбка. Если это так можно назвать. Сколько себя помню, она практически не улыбается.
– А как же сперва поздороваться с мамой? Мы не виделись долгих семь лет, – насмешливо произносит она. – Видимо, я тебя плохо воспитала.
– Ты ничего для меня не сделала! – огрызаюсь я. – Повторяю: что тебе нужно?
– Я хотела увидеть свою единственную дочь.
– У тебя не было этого желания семь лет.
Любой другой человек почувствовал бы укол вины или муки совести, но только не она. Она всегда права. Всегда говорит, как нужно жить, и указывает людям на их ошибки, особенно мне на мои. Она делала это всю мою сознательную жизнь.
«Мирослава, ты выглядишь ужасно, переоденься». – Мне девять, и мы собираемся на похороны отца.
«Мирослава, сделай уже что-нибудь со своими ужасными волосами. Ты до безобразия похожа на отца». – Я пытаюсь расчесать свои кудри после ванны.
«Мирослава, ничего другого я от тебя не ожидала». – Я подралась с девочкой, которая назвала меня сироткой.
«Мирослава, это отвратительно». – Мне тринадцать, и она запрещает мне играть на гитаре.
«Ты сама во всем виновата». – Мне шестнадцать, и я почти умерла.
Сейчас я снова вижу его. Тот взгляд, от которого пряталась в детстве: жестокий и циничный. С тех пор многое изменилось, а еще теперь у меня есть Богдан, и я ни в коем случае не хочу, чтобы она узнала о нем.
– Мы же договорились: я оплачиваю счета, ты забываешь о моем существовании, – говорю я, возвращая себе уверенность.
Она больше не имеет надо мной власти.
– Да. Мы договорились, что я живу в своей квартире и ты платишь по моим счетам. Но ты продаешь ее. – Она легко постукивает пальцем по коленке. – Об этом не было речи.
Неужели денег, что я давала на протяжении всех этих лет, не достаточно, чтобы отпустить меня?
– Квартира моя. И если бы не родители, сомневаюсь, что я когда-нибудь узнала бы об этом.
– То, что твой отец отдал квартиру тебе, не значит, что я была согласна с этим.
– Не говори о нем. У тебя нет никакого права вспоминать про отца! – кричу я.
Она не имеет права говорить о нем. Она не любила нас. И каждое ее действие тому подтверждение. Она выкинула все, что когда-то принадлежало папе, как только мы вернулись с похорон. Не прошло и суток, как из квартиры исчезло любое напоминание о нем. Кроме меня. Этого она так и не смогла добиться.
Грудь сдавливает спазм. У меня ничего от него не осталось.
Мать насмешливым и уничижительным взглядом осматривает меня с ног до головы. Заметив татуировки на руках, ее губы кривятся от отвращения.
– Что ты сделала? Посмотри на себя.
Она встает и медленно обходит меня. Стук ее каблуков надрывает затянувшуюся рану в истерзанной годами душе, и самые потаенные страхи рвутся наружу. Постепенно пробираются, сковывают тело, заставляя вновь превратиться в маленькую девочку, которая так отчаянно нуждалась в защите.
– Ты испортила свое тело. – Мать касается моей руки, и с моих губ срывается всхлип.
Я не должна ей верить. Не должна поддаваться. Я была ребенком. Я повторяю себе эти слова, но они не успокаивают.
– Я испортила? А может, мне не пришлось бы ничего из этого делать, если бы не он? – кричу я, когда мать снова смотрит на шрамы на ребрах.
Даже сквозь футболку я чувствую ее взгляд. На фениксе. На самом больном месте.
– Ты сама во всем виновата. Надо было меньше перед ним крутиться.
– Я не виновата. Я была ребенком!
Она продолжает насмешливо смотреть на меня, погружая в то состояние, из которого я выбиралась годами.
– Что происходит? – раздается позади меня голос Богдана.
Он оказывается рядом и притягивает меня к себе. Я чувствую спиной его твердую грудь. Плечи немного расслабляются под его теплыми ладонями. Но взгляд матери за секунду возвращает меня на землю.
Она увидела его. И теперь заберет.
Богдан возненавидит меня.
– Пошла вон, – хрипло выдавливаю я.
Мне едва удается сдерживать растущий внутри ком.
