Я наконец решился и тронулся вперёд. Словно сказав вслух, посчитал причину обоснованной. Она молчала, сидела, чуть раскачиваясь, все так же стискивая руками рубашку. Её молчаливая покорность бесила меня ещё больше осознания того факта, что она была с другим мужчиной. Хотя не могу утверждать точно, я был взбешен настолько, что жалел, что Мышка была одна. Я бы просто убил его, за одно только то, что он посмел трогать этого ребёнка. Я отодвинул в сторону то, что сам ребёнок совершеннолетний, что я сам каких-то три недели назад… Мне хотелось сжать её голову в своих ладонях, заставить признаться, сказать, с кем она была, кто поставил эти метки на её груди. И одновременно боялся, что осознание этой необъяснимой, ненавистной ревности даст ей власть надо мной. Противоречивые желания просто разрывали изнутри, не позволяли принять единственно верное решение.
— Куда мы едем? — наконец спросила она.
— Бабушка на даче. Переночуешь в её квартире. Родителям звонила?
— Час назад. Сказала, что останусь на ночь у Марины.
Прижалась лбом к стеклу и затихла, быть может, уснула. Оставалось буквально два квартала, когда она застонала и начала дергать дверь, пытаясь её открыть.
— Тошнит, меня тошнит.
Проклятье. Я прижался к обочине, притормозил. Она открыла дверь и вывалилась по пояс наружу, удерживаемая ремнем безопасности. Я сидел, охреневал от ситуации, в которую попал, и слушал, как её тошнит. Тошнило её, судя по всему, почти вхолостую, одной лишь желчью.
— Все? — поинтересовался я, когда она села. Протянул ей салфетки. — И, пожалуйста, не закрывай окно, от тебя воняет.
Её лицо сморщилось, будто она хочет заплакать и сдерживается из последних сил. На мгновение мне стало жаль её, но тут я перевёл взгляд на её все ещё расстегнутую рубашку и вскипел по новой. Потянулся к ней, неловкими руками застегивая эти идиотские крошечные пуговицы, которые норовили убежать из отчего-то дрожащих пальцев, стараясь не касаться её груди, не смотреть на неё, я и так помнил, что справа совершенство её нежной кожи портит огромный, отвратительный засос. Она смотрела на меня, не моргая, и, по-моему, пытаясь не дышать.
Наконец её рубашка была застегнута настолько, что если бы бабушкиной соседке приспичило вынести мусор в три часа ночи, то Мышкин вид её шокировал бы не так, как меня полчаса назад.
— Пошли, — сказал я. — Идти сможешь?
Она кивнула, с трудом отстегнула ремень, вышла на улицу, стукнувшись головой о дверь. Я вздохнул. Бешенство ещё бурлило в крови, но сейчас я себя контролировал. Запер машину, подхватил Мышку под руку и потащил в подъезд. Просто уложу её спать и уеду, решил я. Проспится, сама домой вернётся. На ступенях Мышка запнулась, чуть не упала, мне пришлось взять её на руки, причём не через плечо, а, блин, как положено. Я боялся, что её снова вырвет.
— От меня воняет, — вдруг сказала она.
— Я в курсе.
В квартире отвел её в ванну, а пока регулировал воду, она уже стянула рубашку, оставшись в одном лифчике. Теперь я видел засос во всем его великолепии.
— Ты вообще головой думаешь? Ты пьяная в жопу и раздеваешься перед посторонним мужиком.
— Я же тебя знаю. Ты не сделаешь мне ничего плохого.
— Дура.
Если бы она знала, сколько раз за последние недели я мечтал её изнасиловать, а сколько — убить.
Она же потянулась к ширинке. Я велел быть спокойнее сам себе, вышел из ванной, хлопнув дверью, поставил чайник, намереваясь отпоить её горячим сладким чаем. Вода в ванной шумела недолго, скрипнула дверь, прошлепали по коридору босые ноги. Я заварил чай, бухнул в него три ложки сахара и пошёл следом за ней.
Она спала, завернувшись в полотенце, с мокрых волос капала на пол вода, расплывались тёмные пятна на обивке дивана. Все к лучшему, решил я и накрыл её пледом.
Я проснулся, словно от толчка. Почувствовал, что проснулась она. Жарило неунывающее августовское солнце, считающее шторы никудышной преградой, в комнате было совсем светло. Я лежал и слушал, как она встаёт, затем идёт в ванную. Наверняка сбежит, надеясь меня не увидеть. А вот хрен тебе.
Я поднялся, пружинистым бодрым шагом — я-то не пил всю ночь — прошёл на кухню, поставил чайник, налил растворимый кофе в две чашки. Понятия не имею, какой кофе пьёт Мышь, но другого у бабушки все равно нет. А сахар сама насыплет.
Мышка пришла, замялась в дверях. Я кивнул на чашку.
— Пей.
