И захлопнула окно. Вернулась в тепло постели, и голову под подушку засунула, не слушать, если снова позовёт, радуясь, что злости во мне больше, чем обиды. Злость мотивировала, помогала собраться. С утром сидела, снова злая и не выспавшаяся, пыталась есть полезный и не вкусный творог, когда маме захотелось поговорить по душам.
— Что дальше делать будешь? Как жить? То работаешь, то не работаешь, дочка, носит тебя, как неприкаянную туда сюда, смотреть больно.
— Мама, я не знаю пока.
— Сколько можно не знать? Тебе скоро тридцать. Пора определяться. Если будешь жить здесь, так и живи, слова не скажу, хватит носиться, как перекати поле.
И тут я решилась. Хотя потом пожалела.
— Мама, я беременна.
Мама осела на стул, руки к щекам прижала. Залилась алым цветом, я испугалась, что давление, потянулась за телефоном, вдруг скорую надо будет вызвать. Хотя бы мне, если она прибьет меня тапочкой. А у неё по лицу расплылась улыбка, сначала робкая, потом уверенная, сияющая, скидывающая ей сразу лет десять.
— Господи, счастье то какое! — она потянулась ко мне, накрыла лежащую на столе руку своей ладонью. Я улыбнулась. — А Антон уже знает? Представляю его радость! В больнице уже была?
Я кивнула. Слов не находилось. Я как-то не подумала, что она сразу припишет ребёнка Антону. Хотя, по её мнению, у меня то больше никого не было…
— Все хорошо будет!
Она подошла, и обняла меня, прижала к груди, пахнущей её любимыми духами, и немного ванилью, я скептически подумала, а что это такое вообще, хорошо?
Про девушку я вспомнил только утром. Собаку забрал, а про неё забыл. Умудрился забыть даже, как её зовут. Впрочем, телефон с пятнадцатью пропущенными звонками от Кати эту проблему разрешил. Я немного опасливо перезвонил.
— Катя? — спросил я. И зажмурился от визга, даже трубку от уха отодвинул.
— Ты больной! — завизжала она. И визжала на ультразвуковых частотах ещё две минуты.
Потом выдохлась и сбросила звонок, даже не сказав, как выбиралась дождливой ночью из-за города, не зная адреса. Надеюсь, рыцари-трактористы спасли и её. Что бы без этих трактористов делали все мои женщины.
Я разрывался от противоречивых желаний. С одной стороны мне хотелось, чтобы Мышь уехала в свою благополучную Москву и больше не мучила одним своим присутствием, а с другой стороны понимал, что стал слишком зависим от неё, настолько, что отпустить уже нет сил. И это тоже бесило. В данный момент особенно. Мышка не хотела меня видеть. Настолько, что я просто не мог её подкараулить даже у дома. Словно чуяла меня за километр и обходила. Я звонил Маринке, она, извиняясь, отвечала, что не общалась со Светой уже несколько дней.
В один из дней мне повезло в буквальном смысле случайно. Я выгуливал собаку, день клонился к вечеру. Мышка шагала по аллее парка, ела мороженое, помахивала сумочкой. Такая вся лёгкая, летняя, светлые волосы солнцем подсвечены, я даже остановился, залюбовавшись. Потом опомнился, бросился её догонять.
— Свет?
Она словно сбросила, стряхнула со своих плеч солнечные лучи, даже визуально изменилась, мой голос заслышав. Я даже застыдился на мгновение, что именно я сам, как никто иной, являюсь причиной этих изменений.
— Что? — спросила, даже не поздоровавшись, и непонятно, чего в голосе больше, усталости или злости.
— Присядем?
Она вздохнула, посмотрела на пса у моих ног, своё мороженое и согласилась. Села на лавку, мороженое отдала Бублику, оттерла руки салфеткой и ко мне повернулась, скептически приподняв брови.
— Говори.
— Не знаю я, что сказать, — я в отчаянии взъерошил волосы, не зная, что говорить, куда руки девать. Света казалась совсем чужой, такой, как тогда, раньше, когда она была маленькой пугливой девочкой. Только теперь в её глазах не страх, одна лишь усталость. И ожидание, может быть.
— Тогда я пошла.
Вскочила на ноги и встала напротив меня, снова вся подсвечиваемая солнцем сзади, от светлых волос до лёгкого летнего платья, одна бретель которого норовила слезть с плеча, и Мышка, сама не замечая, вновь и вновь возвращала её на место.
— Нет, не уходи.
— Руслан, посмотри на себя. Ты даже понять не можешь, чего ты вообще хочешь. Не просто от меня, от жизни. Определить сначала сам, пожалуйста.
— А ты, — разозлился я. — Ты знаешь, чего хочешь?
— Да, — серьёзно ответила она, посмотрела на меня глазищами серыми. — Теперь знаю.
И пошла прочь торопливым шагом.
— Стой! — крикнул я.
Она остановилась, обернулась. Такая красивая. Такая, блядь, чужая. И вспомнить бы, за что вообще её ненавижу, ненавидел, кто кого первым оттолкнул…и не вспоминается. Понимаешь только, что вот уйдёт сейчас, а я даже не знаю, что делать надо.
— Что нужно тебе? — сказал я, чувствуя, что с ума схожу, и все равно уже, что смотрят на меня посторонние люди, привлеченные нашим спором, да все становится все равно. Только бы не ушла сейчас. — Все бери. Все, что есть.
— Нет, — покачала она головой, как будто даже с сочувствием. — Нечего тебе дать, кроме старых обид. Дальше надо жить, дальше, иначе тупик.
