А она все молчит. Хоть бы воду включила, чтобы я знал, что она там живая, не умерла, не испарилась, не трансгрессировала, блин. Так тихо, что слышно, как пыхтит Бублик на кухне, как стучит сердце моё. А её не слышно. На место растерянности пришла злость. Я не любил чувствовать себя нелепо, а именно так и чувствовал себя за закрытой дверью. Плюс примешивался иррациональный страх за Мышь, словно в моей ванной с ней могло случиться нечто страшное.
— Если не откроешь дверь, я её сломаю, — сказал я, действительно примериваясь, как ловчее выбить дверь, не покалечив стоящую за ней Мышь.
И тогда задвижка снова щелкнула, дверь медленно распахнулась. Мышь стояла с растерянным видом посреди ванной, глаза — блюдца. В них плещется страх и растерянность, такие, какие, наверное, мне никогда не доводилось испытывать. Кожа, и обычно светлая донельзя, сейчас стала бледной в синеву. Такой я её ещё не видел.
— У меня кровь, — шепнула она одними губами.
— Где? — я заметался взглядом по её лицу, рукам. И потом только понял. — Блядь.
Подхватил на руки, выбежал из квартиры, забыв её запереть, вызвал лифт, понял, что ехать он будет целую бесконечность, побежал по лестнице с Мышью на руках, чувствуя, как стреляет острой болью изувеченное колено. Не важно, потом все потом.
Усадил её в машину, застегнул ремень и рванул.
— Куда, в какую больницу?
— В нашу, только быстрее, быстрее.
— Потерпи, ещё три минуты.
Она спрятала лицо в ладонях, а я не мог ей этого позволить, мне важно было на неё смотреть, именно сейчас, даже страшно, что её глаза могут прятать. Я отнял её руки, такие холодные, ледяные почти, сжал их одной своей рукой, пытаясь отогреть. Она плакала. Молча. Я перевёл взгляд на дорогу вовремя, вылетел на красный, едва не снеся бабскую малолитражку, зато сберег для нас ещё тридцать секунд.
— Я-то потерплю, — наконец сказала она. — Я сколько угодно могу терпеть. Но вот он…Руслан, во мне уже два ребёнка погибло, пожалуйста, не допусти, чтобы это случилось снова, пожалуйста!
Вот сейчас порвать хотелось кого-нибудь. Убить. Если бы знать, что это поможет. Вот убью идиота на джипе, который мешает проехать мне на красный, и Мышь реветь перестанет, и все наладится. Её беременность была для меня пока чем-то недосягаемым, непостижимым. Не верилось, что в плоском Мышкином животе живёт маленький человечек и что он может погибнуть. Для этого надо было сначала признать, что он вообще существует, а тут Мышь ревет — и ни о чем не думается.
— Да что же там, блядь, — крикнул я и вышел из машины.
Прошёл к джипу, хотел вытащить водителя из машины и пинать ногами, но он был не при чём. Две машины не поделили перекрёсток, и их водители кричали друг на друга, настаивая на вызове ДПС. Я понял, что это надолго, мне сейчас и пять минут долго, что уж говорить о той, что сидит в моей машине и смотрит на меня огромными глазами, нутро вынимая так, словно я могу махом решить все её проблемы. Я пнул колесо, пожалел об оставшемся у дома мотоцикле. Открыл дверь.
— Давай дворами добежим, даже быстрее получится.
— У меня же… кровь.
— Да блин, на руках я тебя понесу.
Подхватил на руки, такую маленькую, такую лёгкую, а ведь внутри неё ещё один человек, матрёшка, блин. Пересек проезжую часть, лавирую между стоящими машинами. И побежал дворами. Мышь зубы стиснула, глаза зажмурила, по дурацкой своей привычке.
— Знаешь, — сказала вдруг она, когда я был уже готов выть от боли в колене. — Когда умер папа, я в больнице лежала. Поэтому… не приехала. Ребёнка… родить пыталась. И родила. У него пальчики были тонкие такие, и сквозь кожу было все вены видно. И кожа такая тоооонкая, кажется, прикоснись — и порвется. А я смотрела на него и думала, что, если бы не тяжесть всех совершенных мной ошибок, он бы не умер. Если бы моя матка не решила вдруг, что не создана для того, чтобы вынашивать детей. Если бы я не убила того, самого первого малыша…
Мне хотелось, чтобы она заткнулась. Перестала говорить. Не будила во мне вину. Не заставляла меня представлять маленькую Мышь с торчащим вперёд животом, комично смотрящимся на её худом теле, с животом, внутри которого погибает ребёнок. Ребёнок, которого Мышь так хочет. И сжалось сердце, и бежать захотелось ещё быстрее, чтобы уж в этот раз было иначе. Я не знал, нужен ли мне ребёнок. Но точно знал, что он нужен ей.
— Не могу больше, — продолжила Мышь. — Ничего не хочу, устала. И от ненависти твоей устала. Не могу больше притворяться, и сил нет. Научи меня ненавидеть, а? Так, чтобы на следующие десять лет хватило.
— Помолчи, пожалуйста, — ласково попросил я. — Хотя бы пока я тебя несу. Вон уже больница твоя, сейчас доставим тебя и все будет хорошо, все будет замечательно.
Зашёл во двор больницы, потерял несколько секунд на то, чтобы определиться, в какой корпус Мышь нести. Подбежал к женщине на посту.
— У нас тут… беременная, — запнулся я. — У неё кровь. Там прямо кровь.
— Сажайте свою мамочку, — пропела медсестра, вызывая у меня недоумение. — Сейчас врача приведу.
