– Послушай меня внимательно, Карл, – Фиренц снова снял очки, заговаривая настойчиво и грозно, – я твой союзник, но! Но, я не смогу защитить тебя, не имея альтернатив для спекуляции. Обществу нужно хоть что-то, для сомнений. А этого «чего-то» у нас нет! Просто нет. Ты сам видел, сколько всего говорят о тебе, и люди полностью на стороне обвинения. Я тебе уже сказал, что у нас есть два пути – твоя версия, которая грозит тебе неизвестно чем, я даже прогнозировать не имею возможности. Второй путь – признание вины. На момент совершения преступления у тебя как пару недель уже было гражданство, поэтому всё произойдёт по строгости, без депортации. Тебе дадут лет пятнадцать, не меньше..
Просто замешательство. Меня накрыло после того, как АС описал, пускай жёстко, но столь точно, ситуацию, которая окружала меня.
И ты выбрал первый путь.
Через несколько дней было первое заседание. Утром.
Меня привезли задолго до того, как зал суда открылся для прессы – дело шло под прицелом всего читающего газеты общества, и возможность наконец, увидеть меня, им была предоставлена.
Я сидел как в небытии, полностью абстрагированный и погружённый в глубину собственного переживая, ведь то, что мне при последней встрече сказал АС, уничтожило всю мою надежду. Единственное, что я хотел на тот момент – увидеть маму.
Через примерно час, как меня приковали к столу, за которым неподвижно сидел я, появился Фиренц и занял место подле моего стула. Рядом должен был ещё быть переводчик, но я, зачем-то, отказался, будучи уверенным в том, что пойму всё – действительно, английский мне очень легко давался. За Фиренцом в огромное помещение вошли женщина и мужчина, очень строго смотрящиеся, аккуратно одетые в чёрную классику – АС сказал, что это сторона обвинения, два отпетых подонка. Через несколько минут в зал ввалилась толпа народу, в том числе и моя семья.
Меня сразу обложила куча камерных вспышек, но этот пыл утих, как только появился, а точнее появилась судья. Все присутствующие встали.
Я, наконец, увидел мать – вместе с ней приехал и отец – видимо, решил все свои проблемы, но не тут-то было – я в очередной раз создал ещё одну. И третьим лицом их компании была сестра.
Отец смотрел на меня грозно, мама почему-то вообще старалась не поднимать взгляд в мою сторону. Очень странно, думал я. Но вскоре для меня всё стало ясно.
Я не следил за ходом дела, не слушал всех присутствующих, но сторонники моего обвинения мне очень запомнились.
Первым назову женщину, которая представилась Джулией Ребеккой Хьюз. Из всего её речитатива я не понял половину, потому как она разговаривала очень тяжело – здесь, наверное, мне нужен был переводчик.
Эта женщина иногда очень яростно смотрела на меня, моментально переминая свой взгляд на судейство присяжных, коему была предоставлена моя судьба. Ребекка оказалась матерью того парня, в убийстве которого меня обвиняли – эх, дорогая, знала бы ты, как я на себя злюсь за то, что поехал этим проклятым четырнадцатым сентября по адресу Алисы.
Из того, что она сказала я понял, что её сын, Даниель Хьюз, был болен, непонятно чем, но суть в том, что он был недееспособен – абсолютно. Из моего «врачебного» опыта, в будущем я встречал похожих на Даниеля по описанию людей. Но, что меня смутило, на тот момент, это как мать описывала своё «страдающее дитя».
Она заявляла следующее – женщина набожная, верующая, такая очень умело давит на жалость и совесть, но правды не отнять – она сказала, что будучи в возрасте тридцати одного года, Даниель оставался ребёнком – всем, что у неё оставалось.
Действительно, я замечал такое в Канаде – люди с подобными заболеваниями, как сказала миссис Хьюз, «есть дар Божий – они всегда будут детьми». Это восприятие таких людей, чья жизнь вроде бы ужесточена страшным недугом, средь этого менталитета воспринимается как «чудо» – такие люди не взрослеют! Эти слова по-настоящему тронули меня.
В общем, Ребекка была действительно убита горем, оттого и негативно настроена и ко мне, и к моему адвокату, за что ей неоднократно (наверное) должны были делать замечания, но судья на это не реагировала – отсюда можно было сделать вывод, что всё против меня.
Второй человек, который был призван под клятву о правде – муж Алисы, Коди Бенджамин Хамфри. Я видел его впервые.
Тогда как я почти не запомнил внешности Ребекки, в голове у меня отчётливо остался портрет этого старика – ему было лет шестьдесят – я это понял по сухой, стянувшейся коже на лице и руках, но в то же время выглядел он впечатляюще – сам худощав, но плечист, в красивом смокинге. Безупречен. Оно и видно, что богатый предприниматель.
Он был не столь агрессивен и многословен, но последняя речь, последнее слово его было запоминающимся.
Мистер Хамфри встал перед судом, поглядывая то на судью, то на прокурора, то на присяжных:
