Несколько раз после этого я уже не решался супротивиться их контролю, и глотал всё, что в меня засовывали.
Мне нужно было изучить свой рот да натренировать язык для того, чтобы изловчиться незаметно для остальных прятать таблетки. Я долго, а уж если учесть, что был слегка загружен, думал – те несчастные полчаса-час (если собрать все кусочки времени в кучу) я уделял раздумьям насчёт этого – и мною было найдено гениальное решение – я использовал хлеб.
Я стаскивал кусок хлеба к себе в палату (прятал прямо в трусах, на резинке, потому как в руках его не пронесёшь, ибо за тобой свысока следят), затем ломал его и лепил плотные подобия таблеток, по форме напоминающие то, что мне выдавали. Задумка была в следующем: я должен был вталкивать таблетки языком в хлеб, спрятанный у самого нёба.
Я нереально пересиливал себя, лишь бы поскорее начать избавляться оттого, в какое состояние они меня вогнали – язык шевелился уж не так хорошо, но всё-таки, благодаря моим выдранным мудрым зубам я сумел научиться прятать суррогаты.
Первая попытка через два дня тренировок – и – о, да! – успех. Я, тупя взгляд в пол, возвращаюсь в палату.
Но вскоре, после дня недоприёма, я понял, что не могу уснуть. Я ворочался всю ночь, стараясь не обращать внимания патрулирующего медперсонала, и лишь когда дежурящий дурак прятался за углом, я быстрыми, тихими шагами бежал в туалет, на свежий воздух – в отделении было всего три окна – в туалете (небольшая форточка), конце коридора у ванной комнаты и на сестринском посту. Естественно, свободу стёкол ограничивала намертво приваренная решётка.
Стоя около этой форточки, я смотрел на территорию «Божьего места» – всё на улице покрыл тонкий слой свежего снега. Я впервые заскучал по Воронежу.
И после той ночи, в которую меня, не спавшим, стоя у форточки почти вплотную, заметил тихо передвигающийся по стационару санитар, именно тот, жилистый. Мне, естественно, задали трёпку, после чего, следующим днём я был конвоирован на новое место.
Если честно, я даже не помню названия второго пункта моего путешествия по оздоровительным санаториям, но этот курорт был, мягко говоря, самым незапоминающимся.
Тот период жизни, который отнял у меня этот курорт – наверное, больше одного года, потому как после пары месяцев инъецирований во всевозможные места я перестал соображать вообще, не то чтобы запоминать себя. (сначала кололи в задницу, но вскоре мои ягодицы покрылись огромной площади синяками, и тогда уже медсестра садила меня на кресло в процедурном кабинете, снимала штаны и засаживала иглу в разные места бёдер. После того, как и ноги мои покрылись шишками, мне начали вводить более мелкие концентрации аминазина (я выяснил, что он преобладал у меня в рационе) в плечи. К тому времени, синяки на заднице уже рассасывались, и круг начинался по новой)
Попал я в более жестокое, тёмное и грязное место. Холодным утром меня поднял Рой, надел привычные уже пластмассовые стяжки, вывел по подземельям к приёмному отделению, где меня ждал наряд из двух безликих полицейских.
На тот момент я с усмешкой сказал себе, что диагностику прошёл успешно, и меня ждёт свобода. Но ошибался. Ещё как.
Меня посадили на будто замороженный пол ограждённого клеткой отсека транспортёра, переменив пластмассовые наручники железными. Ничего нового. Но благодаря тому, что мне ввела медсестра в момент моего пробуждения, эти неудобства не показались мне причиной не спать – я благополучно уснул, а когда проснулся, неизвестно сколько времени проведя бок-о-бок с холодной стеной моей «камеры», обнаружил, что обморозил себе щеку.
Проснулся я из-за бездорожья, что началось за десяток минут до моего приезда.
Абсолютно те же процедуры – передача санитарам вялого пациента. На их лица я уже не смотрел – мало того, я был настолько обессилен и расслаблен, что не смотрел ни на что, кроме собственных ног – не было мощи поднимать голову. Даже приоткрыть глаза у меня туго получалось.
Меня приволокли в свою камеру и бросили на кровать, громко стукнув дверью, которая ограничивала мне мир вокруг.
Как я уже и сказал, таблетирование было заменено инъекциями, и у меня не было ни желания, ни сил сопротивляться.
В камере моей компанию мне составляла лишь железная кровать с прохудившимся матрацем (благо постельное было чистое, да и меняли его раз в неделю) и холодный, приваренный намертво унитаз, который зачастую был моим другом, когда от того варева, или же от веществ, что мне вводили посредством иглы, меня выворачивало наружу. И дверь. Железная дверь.
Мои биологические часы окончательно сбились, и я уже не мог доверять своему желанию спать в плане отчёта времени – это желание могло прийти ко мне два-три раза за день, и мне было сложно считать по ним проведённое внутри этого «курорта» время.
