И тут, словно желая разрушить все возможные сомнения, где-то совсем рядом робко заблаговестил колокол, и путеводным маяком блеснули впереди, в свете автомобильных фар купола той самой церквушки, от которой он поутру сворачивал к метро.
Вовчика охватило неясное мистическое настроение, которое появлялось всякий раз перед тем, как столкнуться с чем-то необычным, необъяснимым с точки зрения обычной человеческой логики. Он вдруг вспомнил, как перед отъездом на Север уже с билетом на поезд, шел от Бауманского метро к центру. Так же заблаговестили совсем рядом колокола. Поддавшись внезапно нахлынувшему наитию, он заглянул в Елоховскую церковь и, объяснив, что уезжает надолго, попросил батюшку отпустить грехи и благословить в дальнюю дорогу. Убеленный сединами священник, смерив Вовчика пронизывающим до печенок взглядом, неожиданно согласился, лишь заметив: "Запомни, от себя надолго не убежишь"… Даже расспрашивать о грехах не стал, просто попросил купить и одеть крестик. Этот крестик долго хранил его, пока однажды перед самым возвращением не потерялся где-то. И, как по заказу, напасти посыпались одна за другой…
" Нужно обязательно зайти. Николаю-угоднику поклониться, свечку перед образом затеплить. И попросить батюшку, чтоб грехи отпустил, - мелькнуло во взбудораженном сознании Вовчика, - вдруг смилостивится, от напастей отведет, ведомых и неведомых и путь дальнейший укажет. Только без нательного крестика нехорошо как-то, ведь я же крещенный. Его прямо там купить можно и сразу надеть, прежде чем к образу святого идти".
Однако персонального благословления на этот раз получить не удалось. В церкви шла вечерняя служба. Купив нательный крестик, он присоединился к небольшой кучке старушек и стал внимать батюшке, читающего "Отче наш":
"Остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого. Ибо твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь"…
Простые бесхитростные слова молитвы проникали глубоко в сердце, очищая его от всяческой скверны. Вовчик ощутил, как на него нисходит благодать. Так благостно он ощущал себя лишь однажды в детстве, когда матушка на зимних каникулах отвела его в местный храм. На этот непростой в советские времена шаг она отважилась, чтоб утихомирить сорванца, который днем ранее, катясь на санках с холма над Окой, со всего маху влетел в сугроб и чуть не разбился насмерть.
Испуганный Вовчик стоически выдержал заутреню, и лишь на обратном пути робко заметил, что религия - пережиток прошлого.
Матушка сердито посмотрела на осмелевшее чадо и бросила в сердцах:
- Никогда не смей так говорить, ведь ты на земле Ильи Муромца родился, а он за святыни Православные с Соловьем-разбойником сражался.
Вовчик виновато потупился. Для него, желторотого юнца и, вдобавок, пионера, это было новое… Мать - такой взрослый и серьезный человек, а верит в детские сказки. В том, что это сказка, он не сомневался. Как-то учительница показывала на уроке репродукции картин художника Васнецова на сказочные сюжеты.
"Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй", - затянул хор ангельскими голосами.
Один из голосов до боли напоминал матушкин. Чтоб не расплескать ниспосланную Благодать, Вовчик в мольбе к небесам прикрыл глаза. А когда снова открыл их, три конных богатыря в кольчугах и шлемах улыбались ему с самой верхушки иконостаса. Приснопамятный батюшка из Елохова оказался прав: надолго от себя убежать не удалось. И сразу, подобно исцеляющему бальзаму воспоминания о родном Муроме хлынули на поруганную ночным приключением душу, как из прохудившегося ведра.
IV
Сколько он себя помнил, знаменитая картина Васнецова висела в горнице родительского дома на самом видном месте - рядом с ходиками с кукушкой. В глазах маленького Володи былинные богатыри походили на строгих инспекторов рыбнадзора, зорко глядящих по сторонам в поисках расхитителей народного добра, а Соловьи-разбойники промышляли драгоценной стерлядью, выловленной в Оке вопреки строжайшим запретам, да паюсной икрой, разносившейся по квартирам в небольших ведерках. Тема неправедных доходов постоянно обсуждалась городскими жителями, но икру и стерлядь у браконьеров покупали все…
Родители у него были самые обыкновенные, советские, не лучше и не хуже, чем у других дворовых пацанов. Батя всю войну прошел фронтовым шофером почти без единой царапины, лишь под Кенигсбергом в апреле 45-го шальной фугас перед его студебеккером разорвался, и его контузило. Но переживал он не сильно, что победу встретил в госпитале. Несмотря на скорый конец, немцы сражались отчаянно, и почти вся его часть полегла в боях за столицу Восточной Пруссии.
Шоферская профессия сделала отца непьющим. Спиртное он употреблял только по праздникам и лишь для того, чтоб фронтовых друзей-товарищей помянуть, да во всю ширь раздуть меха трофейного аккордеона, привезенного с фронта, и затянуть на весь двор:
"На Муромской дороге стояли три сосны, прощался со мной милый до будущей весны"…
