Я делаю паузу, мой карандаш завис над листком. Субботний завтрак с блинчиками — это ежегодная традиция, эта никому не нужная рекламная акция, которую мой отец делает в начале каждого лета в семейном кафе в городе. Мы едим блины и улыбаемся и он говорит перед камерами как много для него значит это место.
— Екатерина, — неизбежно спросит репортер, — Ваш папа делает завтрак дома? — а я мило улыбнусь и подниму вилку с кусочком блинчика, — Он делает это каждое субботнее утро. Блины и горячее какао, прямо как в детстве.
Я чертовски ненавижу блины.
Я теряюсь в своих мыслях, мой карандаш двигается по блокноту, звук коротких плавных штрихов почти как белый шум. Искусство похоже на мою версию медитации. Это то, через что я прошла после смерти моей матери, и у меня есть коробки в шкафу в спальне, наполненные моими картинами и набросками того времени.
Стук в дверь вырывает меня из мыслей. Я захлопываю блокнот, засовывая его обратно в тайник под матрасом на кровати.
Рита стоит в дверях, одетая в платье и фартук. Она вторая причина, по которой это место похоже на дом. Рита приглядывала за мной, когда я была ребенком и была у нас горничной. Она заботилась и о моей матери, когда она заболела. И после того, как умерла моя мать, именно она гладила меня по волосам и тихо разговаривала со мной, пока я рыдала, растянувшись на подоконнике в библиотеке, положив мою голову ей на колени.
Я оглядываюсь на кровать, как будто блокнот, заполненный рисунками обнаженного тела Громова, каким-то образом выпрыгнул из своего тайника под матрасом и показал себя на всеобщее обозрение
— Катюш, — говорит она, вытирая руки о фартук, — Сейчас два часа дня. Почему ты сидишь в комнате весь день?
Я пожимаю плечами, — Я просто рисую.
Она качает головой и издает кудахтающий звук языком, — Я делаю булочки с корицей и хлеб. Ты должна поесть. А то посмотри на себя, кожа да кости.
Я смеюсь, — Рита, я набрала вес во время экзаменов. Я и так едва могу застегнуть джинсы, — но я все равно следую за ней вниз.
Она цокает языком, пока мы идем, и неодобрительно качает головой, — Едва застегиваешь джинсы, — бормочет она, — Ну и стандарты теперь у вас.
Я села на один из высоких табуретов, окружающих большой остров посреди кухни. Мраморная поверхность покрыта мукой, по столешнице разбросаны принадлежности для выпечки. Рита тянется к одному из кухонных шкафов за тарелкой, прежде чем преподнести мне булочку с корицей размером практически с мою голову, пропитанную глазурью.
— Ешь, — приказывает она, — В мое время, если мы были худым, это потому, что мы не могли позволить себе купить еду.
Мне не нужно дважды предлагать съесть булочку с корицей. Отрывая пальцами кусок, я сую его в рот, и глаза закатываются. Он еще теплый из духовки, полностью домашний, а не то дерьмо из холодильного отдела магазина.
Когда я открываю глаза, Рита выжидающе смотрит на меня, одна рука в муке на бедре, а другая держит скалку в воздухе, — Как получились?
— Ты про что? — спрашиваю я, улыбаясь.
— Не дразни меня.
— Это потрясающе.
Она улыбается и возвращается к раскатыванию теста.
— Ты будешь виновата, если в газетах вместо выборов напишут о том, что дочь мэра теперь толстая, — говорю я, запихивая в рот кусок побольше.
Рита фыркает и показывает на меня скалкой, — Никогда больше не позволяй мне слышать это слово от тебя.
— Что? – спрашиваю я.
— Ты знаешь, о чем я говорю. Это слово – жирный.
— Я говорю, что это то, что сказали бы СМИ, — протестую я.
Она возвращается к раскатыванию теста, — Ты все больше и больше похожа на нее, понимаешь?
— А что я такого делаю? — спрашиваю я с набитым ртом, представляя себе Машу, высокую и худую, с огненно-рыжими волосами, подстриженными в идеальный боб, и в костюмах, тщательно подобранных по фигуре ее модели, она пиар менеджер у отца и я думаю Рита меня с ней сравнивает, — Я совсем на неё не похожа, Маша другая.
Рита пренебрежительно машет мне рукой с ложкой, опускает ее в миску и разливает коричную начинку по тесту, — Я не про Машу. Не глупи. Ты похожа на свою мать.
— Моя мать была элегантной, изысканной, — говорю я, — Я полная противоположность этому. Я пыталась соответствовать статусу. Но после фотографий в газете…
Рита еще не упомянула о фотографии в газете. Я знаю, что она их видела. Она вырезает те, которые упоминают меня, и сохраняет их все в альбоме для вырезок. Она не отрывается от своего теста,— Я видела и того мальчика, нового…
— Мой теперь сводный брат.
Она скатывает кусочки теста в вертушки и раскладывает их на сковороде и я начинаю опасаться, что она готовит их все для меня.
— Ты знакома с Миланой? – спрашиваю я. Интересно, мой отец уже приводил её сюда.
Рита поджимает губы, — Для меня это тоже было новостью, — говорит она, — Хотя то, что я не знала об этом, неудивительно.
— Она знаменитая модель.
Рита поднимает брови, — Это тоже не удивительно. Ты знаешь политические устремления своего отца.
Я хмыкаю в ответ, пока она поправляет тесто и ставит сковороду на плиту. — Они будут здесь завтра, ты же знаешь.
