— Вы не слишком сноровистая камеристка, мой дорогой король! — зазвенела тихим смехом женщина, помогая мужу избавить себя от платья и многочисленных нижних юбок и увлекая его к брачному ложу.
Её мягкий рот отыскал джоновы губы, а проворные пальчики заскользили по королевской груди, стараясь забраться под одежду. Не разжимая плотно сомкнутых век, Джон отвечал на эти стремительные ласки, не отпуская из разыгравшейся фантазии шоколадные кудри и призрачную бирюзу неземного взгляда. Его кожа. Его уста. Его стройное гибкое тело. Его запах… Его дитя, требующее любви и защиты.
Подхватив женщину на руки, Его Величество бережно уложил её на прохладный шёлк цвета морской волны и, открыв наконец глаза, наклонился, ласково проводя ладонью по всё ещё почти плоскому животу жены:
— Я буду осторожен.
— Совсем не обязательно, — хохотнула Мэри, притягивая его на себя.
Джон подался навстречу, стараясь, тем не менее, не рухнуть на неё всем весом, удерживаясь от резких движений, подпитывая сам себя уже невероятной нежностью к тому, что таилось там, под покровом бархатистой бледной кожи, под гладкими мышцами, тому, что не являлось его плотью и кровью, но почему-то оказалось вдруг таким дорогим и бесценным. Я не обижу его, Шерлок. Он нежно поцеловал тёплое, чуть подрагивающее лоно и твёрдо повторил:
— Я буду.
Голоса гостей, выкрикивающих под окнами шутливые и не совсем приличные пожелания, на мгновение утихли. В небе с грохотом расцвели огненные шары самых немыслимых оттенков. Праздник продолжился, заглушая наполнившие опочивальню шорохи и тихие вздохи.
В груди нарастало, стремясь заполнить собою всё его существо, щемящее… НЕЧТО. Нечто, чему он не хотел давать названия. Нечто, чему он не желал искать причин. Нечто, чему ни причин, ни названия быть не должно.
Но оно было. Заявляло своё право на существование, как кара за воображение, наказание за дедукцию, пощёчина за логику. Ещё немного, и оно станет огромным и неуправляемым, затопит сознание и включит рефлексы. И, скорее всего, снова хлынет боль.
Он не был бы против. Физическая боль — ничто. Но она не вытеснит Нечто, не заменит. Он чувствовал — не теперь.
Он провёл ладонью по корпусу скрипки. Потянулся за канифолью — и опустил уже готовую схватить смычок руку. Нет. Не так. Слишком громко. Слишком… открыто. Молча вышел из своих покоев и направился по тёмному коридору. Издалека доносились смех, весёлые крики и музыка — в саду всё ещё звучали флейты. Свежий воздух удивительно тёплой ночи, роскошный фейерверк и накрытые под сенью шатров столы с закусками и питьём выманили всех гостей под открытое небо. Люди будут продолжать чествовать короля и его новоиспеченную королеву. До утра.
Он прошёл через анфиладу и остановился перед закрытым порталом во всеми покинутый зал. Легко толкнул бронзового льва на витиеватой ручке — дверь отворилась без скрипа, без шороха и тут же мягко вернулась назад, пропустив проскользнувшее внутрь гибкое тело.
Пусто. Кто-то бы сказал, что темно. Не он. Глаза тут же приспособились к полумраку, разбавленному лишь трепетом ночных светил, отражающихся многократно и многочисленно в высоких венецианских зеркалах, вычленяя каждую деталь отзвучавшего торжеством помещения. Стрельчатые окна зала, к полному удовлетворению подсознания, выходили на другую сторону парка, и звуки чуждых его сердцу мелодий почти не царапали слух. Его, так некстати громко и дурно стучащему, сердцу.
Он скинул камзол, не глядя бросив его прямо на паркет у входа. Башмаки, стукнув чуть слышно, остались там же. Скользнул в середину пустого зала и, закрыв глаза, замер.
Мелодия — не та, что в саду, а та, что в голове — застучавшая в висках вместе с давящим и просящимся наружу Нечто ещё в покоях, не сдерживаемая более ничем, взорвала и затопила разум. Тело, раздираемое непривычным и странным переживанием, качнулось из стороны в сторону, более всего на свете желая, наконец, хоть какого-то действия.
Любого движения.
Во имя освобождения.
И он отпустил себя…
Несомненно, это был танец. В такт звучащей в голове мелодии одно движение плавно перетекало в другое. Сначала медленно, но с каждой минутой всё быстрее и быстрее, набирая темп, захлёбываясь ритмом, безумством слитных па изливая накопленное и нежданное в молчаливую пустоту. Руки распускались крыльями, пытаясь, казалось, помочь своему хозяину взлететь и унестись из этих душных стен туда, где станет легче груз, беззаботнее явь, проще… Всё проще.
Несомненно, это была песня. Стройное тело, то прогинаясь дугой, то скручиваясь в пружину и тут же распрямляясь, пело её безмолвно и отчаянно. Оно взмывало вверх, замирая на секунду в воздухе, мягко приземлялось на паркет в самой причудливой позе и вопреки всем законам тяготения взлетало вновь. Узкие бриджи благодаря удобному крою не стесняли движения, а шёлковая рубаха — единственное, что кроме штанов осталось на нём — расстегнувшись почти до пояса, натянутым белоснежным парусом летала вслед яростным грациозным порывам.
