– Скорее люблю, чем нет, оттого и говорить не хочу, зачем впечатление портить?
– Кстати, удивительная встреча! Помнишь я когда-то написал о тебе рассказец? Ты ещё всё продолжение просила?
– Что же, написал?
– Да, только боюсь нужно много больше таланту, чтобы задумка удалась как надо… но я не то хотел сказать. Я прочитал ту главку «о любви» одной однокурснице, она вдохновила меня на то, чтобы я отправил текст на осуждение.
Алёна озадачено посмотрела на меня, и я объяснил.
– У нас так принято проводить семинары прозы в институте. Выбирают двух жертв, или же они сами вызываются, есть такие мазохисты, я, например. Каждая жертва, в свою очередь, выбирает двух специальных обвинителей. На самом деле «оппонентов», но семантика слова, скорее, подразумевает противника. Потому я и говорю осуждение, а не обсуждение.
– Так что же?
– Погоди, и вот представь четыре человека отказались быть моими обвинителями! – с усмешкой поделился я. – Правда мне и самому пришлось отказать один раз.
– Даже обвинить не захотели? Это говорит о том, что твоё творчество не интересно.
– Ты думаешь я не догадался?
– Уточнила. Вдруг ты считаешь, что гениален.
– Спасибо, Алён.
– Ну всяко бывает. Что сказали-то?
– Зачем автор нам втюхивает тупую фифу, – с виноватой улыбкой пожаловался я.
– Тут они правы. Автор не должен втюхивать.
– А преподаватель: «это торжество тупости над автором и над всем миром».
– Ахах, это так помпезно, что даже неплохо, – рассмеялась Алёна. – Если напишешь книгу, помести в аннотацию. А хвалили кого?
– На том семинаре хвалить было некого. Две слабенькие работы, к тому же никакой чернухи, скука. Кому-то наш мастер после занятия даже сказал, что не хотел идти на семинар…
– У вас преподы любят чернуху? – с любопытством поинтересовалась подруга, как человек занимавшийся писательством и даже планировавший поступление в Литературный институт.
– Не знаю, я думал, мода на чернуху ушла с девяностыми, но иногда появляется чувство будто бы нет.
– И что ваши чернушники пишут?
– Инцесты, изнасилования, убийства, публичная дефекация, поедание собак, людей и тому подобное.
– Прекрасные темы, – с сарказмом похвалила Алёна.
– У меня была надежда, что раз один человек понял, отчего не понять остальным?
– Надежда – подлая уловка… – по привычке, когда вдруг становилось грустно или неинтересно, она отделалась первой попавшейся цитатой из тех, что в беспорядке были разбросаны в её голове.
– Как «глубокомысленно» заметил мой знакомый «если бы Толстой в своей авторской речи не разжевал душевную работу Кати Масловой, то нашёлся бы умник заявивший: «я таких проституток штук пять знаю, зачем было писать о ней?» Это утрированно. Но вот говорят: «штампованная девица, таких полно». А я не встречаю…
– Ты всё о своём… Отчего же не встречаешь?
– Потому что дело не в знании Достоевского или Вийона, а в умении смеяться над собой, над жизнью, не низводя это до цинизма. Может, по подростковому глупо, но искренно и безобидно. Мне больше попадаются девицы, заявляющие: «трупы это здорово!», а читаемые ими авторы теперь такие элитарные, что приходится гуглить. Это тебе не старые добрые ТП.
– Они мутировали, Мишель! – притворно ужаснулась Алёна и серьёзно прибавила: – Хотя это явление, скорее, характерно для всего современного общества. Не так давно мне попалась статья в «Литературной газете» про эту мутацию… называется, кажется, «Жесть». Там точно подмечен триумф отстраненного и трусливого цинизма. Цинизма, который выражается в любви к жестяку, вроде убийств, инцестов и разложившихся трупов. Указана и причина, которая кроется в попытке упростить всё – мораль и культуру – призыв «не париться», сделать всё лёгким и приятным. Ведь опуститься проще, чем подняться на достойный уровень. Девушки лишь более восприимчивы к веяниям нравственной моды, об этом ещё Тургенев писал, когда был расцвет нигилизма…
– Вот как? А когда-то ты читала «Лурку» и говорила: люблю насмешливую гадость.
– И теперь читаю и нравится, разница в восприятие. Вот если бы статью из Литературной газеты разметили на этом сайте, то большинство бы расплевались, испытывая «попоболь» , они-то туда за настоящим жесткачом полезли, а не за моралью. Я же люблю насмешливую гадость, но только как горький смех. Над тем, как мы, люди, ужасно смешны и жестоки в своей бесцельной суетной жизни…
– И правда, взять хоть наши семинары прозы, после которых не остаётся в душе ничего… – мне вдруг стало лениво заканчивать мысль. – В конечном счёте, мысли о бесцельности жизни, соломоновская «суета сует»…
– Высшая и конечная ступень человеческого мышления, – усмехнулась Алёна.
– Как же тогда воспринимать что-то серьёзно, не злиться и любить людей?
– Господи, да я тебе, что, оракул? Ты точно решил, что я умна!
–Только что умничала.
– Тебе показалось. Ну хорошо, щас придумаю. Гениальный поэт сказал: мы почитаем всех нулями, а единицами себя… Так вот, прости их за это, глядишь, и тебя простят.
– Думаешь?
