— Не здоровайтесь, — предупредил Степаныч. — Они обидчивые.
Наконец впереди забрезжил свет. Настоящий свет, не зеленое свечение.
— Выход! — обрадовался Лазарь.
Выбрались на окраине города. Позади остались дома-органы, впереди расстилалась пустошь.
— Фух, — Лазарь сел на камень. — Это было... весело.
— Весело?! — Гордей уставился на брата. — Нас чуть не сожрали!
— Ну не сожрали же! А ощущения — огонь: город-желудок, экшн, погоня... Прямо как в кино!
— Док, ты точно в порядке?
— А что? — Лазарь снял вторую перчатку. Замер.
Ногти были полностью синими. С черными прожилками, уходящими под кожу. И кожа на пальцах начала синеть тоже.
Гордей молча полез в рюкзак, достал термос.
— Пей.
— Я не хочу.
— Пей, говорю.
Лазарь взял термос. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то похуже. Сделал глоток.
— Не чувствую вкуса.
— Что?
— Вкуса не чувствую. Как воду пью.
Братья переглянулись. Степаныч тактично отвернулся, сделав вид, что изучает горизонт.
— Сколько у меня времени? — тихо спросил Лазарь.
— Достаточно. Мы успеем.
— А если нет?
— Успеем. Морозовы не бросают своих. Даже таких придурков, как ты.
— Сам придурок.
Пауза. Оба смотрели на перевернутую усадьбу вдалеке. Она висела в воздухе, как мираж. Из труб валил черный снег, окна светились холодным огнем.
— Мы точно пойдем туда? — спросил Лазарь. — Это явно ловушка.
— Дед там, — Гордей вскинул двустволку на плечо. — И мне плевать, как этот дом выглядит.
— Даже если это Корочун?
— Особенно если это Корочун. Значит, дед близко.
Степаныч кашлянул.
— Это, парни... Корочун — не шутка. Он из старых. Почти как Черный Владыка. Любит играть с жертвами.
— И что он может?
— Все, что связано с искажением. Памяти, чувств, реальности. Его конек — показать то, что ты хочешь увидеть. А потом вывернуть наизнанку.
— Мы справимся.
— Уверены? Он знает ваши слабые места. Всех знает.
— Тем более нужно идти, — отрезал Гордей. — Если он тут, значит, охраняет что-то важное.
Вдалеке раздался колокольный звон. Но звук шел снизу, из-под земли. Словно там, в глубине, была своя церковь. Своя служба. Свои молитвы.
— Это что ещё? — насторожился Лазарь.
— Полуночная месса, — мрачно ответил Степаныч. — В церкви Святого Небытия. Чёрный Владыка созывает паству.
— Кововству?
— Всех, кто готов к окончательной смерти. Уйти ещё глубже. Туда, откуда даже мертвые не возвращаются.
В перевернутой усадьбе загорелось еще одно окно. И в этом окне, если присмотреться, мелькал знакомый силуэт в красном тулупе.
— Дед, — выдохнул Лазарь.
— Или Корочун в его облике, — предупредил Степаныч. — Будьте осторожны. В Нави ничему нельзя верить. Даже собственным глазам.
— Мы помним, — Гордей двинулся вперед. — Пошли. Время не ждет.
Они пошли к перевернутому дому. За спиной остался город-желудок, все еще воющий от голода. Впереди ждала ловушка Корочуна.
А где-то внизу, под черной землей Нави, звонили колокола, созывая мертвых на последнюю службу.
Братья Морозовы шли вперед.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Особенно в аду.
***
ᛞᛟᛒᚱᛟ ᛈᛟᛃᚨᛚᛟᚹᚨᛏᚺ ᚹ ᚨᛞ ᚲᚨᛋᛏ ᛞᚹᚨ
«Самая страшная ловушка - собственное счастье.»
ᛋᚲᚨᛋᛏᛁᛖ ᛋᛏᚱᚨᛋᚾᚨᛃᚨ ᛚᛟᚹᚢᛋᚲᚨ
***
Василий Петрович, пятьдесят восемь лет, охранник морга при районной больнице. До пенсии два года, три месяца и семь дней — считал каждый. Тридцать лет среди мертвых научили его одному: покойники — самая спокойная компания. Не жалуются, не просят повышения, не устраивают корпоративы.
Канун Нового года. Молодые охранники отпросились — дети, жены, праздники. Василий не возражал. Жена умерла три года назад. Рак. Дети далеко — дочь в Германии, сын в Питере. Звонят на праздники, шлют деньги. Хорошие дети. Далекие.
Допил остывший чай, проверил мониторы. Камеры показывали пустые коридоры, ряды холодильников. Все тихо. Как всегда.
В 23:15 услышал стук.
Сначала подумал — трубы. Старое здание, зимой металл сжимается. Но стук повторился. Ритмичный. Из седьмой камеры.
Седьмая должна быть пустой.
Василий встал, суставы хрустнули. Взял фонарик — свет в холодильной барахлил уже месяц, а электрик придет только после праздников.
Коридор встретил холодом и запахом формалина. Под ногами поскрипывал линолеум, стертый до дыр. На стене — график дежурств и выцветший плакат «Мойте руки».
Камера номер семь. Дверца приоткрыта.
Не должна быть.
Василий потянул за ручку. Изнутри ударил холод — не обычный холод морозилки. Другой. Живой. Как будто кто-то дышал стужей.
На каталке сидел Дед Мороз.
Настоящий. Красный тулуп, белая борода, мешок с подарками. Только глаза... глаза были слишком старые. Древние.
— Хо-хо-хо, Василий! — голос звучал как скрип снега под ногами. — Поздно работаешь!
— Откуда вы знаете...
— Я всех знаю, Вася. Всех и всё. — Дед Мороз спрыгнул с каталки. Легко, как молодой. — И все твои Новые годы помню. Особенно тот. Последний счастливый.
Василий отступил. Спина уперлась в холодную стену.
— Какой?
— Восемьдесят девятый. Помнишь? Оливье на кухне, «Голубой огонек» по телевизору. Маша в новом платье — сама сшила, всю ночь строчила. А ты подарил ей сережки. Копил три месяца.
