— Навь вообще весёлое место. Если любишь чёрный юмор.
Гордей проверял оружие. Патронов оставалось немного — расстреляли на заложных в усадьбе.
— Степаныч, а что ты знаешь о Чернобоге?
Проводник помрачнел. Сделал большой глоток.
— Знаю, что он древний. И...
— Он злой?
— Злой? — Степаныч задумался. — Не то слово. Он... уставший. Представь — сидишь тысячи лет в одном месте, смотришь на мертвых. Они приходят, уходят, а ты остаешься. И так век за веком.
— Но зачем ему наш дед?
— А вот это вопрос на миллион. Слухи ходят... но это только слухи.
— Какие?
— Что Черный Владыка хочет сломать границы. Между Навью и Явью. Между жизнью и смертью. Чтобы все смешалось.
— Зачем?!
— А затем, что мертвых больше. Намного больше. За всю историю человечества сколько умерло? Миллиарды. А живых сейчас сколько? Так кто имеет больше прав на мир?
Братья переглянулись. Логика была извращенной, но... логичной.
— И дед — ключ?
— Ключ или отмычка. Детали не знаю. Но если Черный Владыка задумал — дело швах. Он своего добьется.
В дверь опять постучали. На этот раз сильнее.
— Гости дорогие! — голос администраторши звучал настойчивее. — Ну что вы там сидите? Выходите!
— Мы отдыхаем!
— Какой отдых на голодный желудок? У нас уже остывает все!
— Правда не хотим есть!
Стук прекратился. Потом дверная ручка дернулась.
— Закрыто, — прошептал Степаныч. — Но ненадолго.
Ручка дернулась сильнее. Потом что-то заскреблось по двери. Словно когтями.
— Ну что вы упрямитесь? — голос администраторши стал ниже, грубее. — Мы же по-хорошему!
— И мы по-хорошему, — ответил Гордей, взводя курки.
— Не надо оружия! — взвизгнул голос. — Мы мирные! Мы просто... голодные!
Скребущие звуки усилились. Теперь не только по двери — по стенам, по потолку.
— Они окружают, — Лазарь достал Глоки. — Сколько их?
— Весь город, — мрачно ответил Степаныч. — Тысячи.
Кусок обоев отвалился от стены. Под ним — красная плоть, пульсирующая жилами.
Вместе с обоями что-то упало к ногам Лазаря. Черное перо.
— Что за... — он поднял его, покрутил в пальцах. Большое, масляный отлив, теплое на ощупь.
— Началось, — проводник отошел к окну. — Город больше не прячется.
Пол под ногами стал мягким. Липким. Ботинки утопали, как в болоте.
Лазарь машинально сунул перо в карман.
— Есть план Б? — он попытался вытащить ногу.
— Всегда есть! — Степаныч разбил окно флягой. — Прыгаем!
— С третьего этажа?!
— Ты живой, переживешь! А мне вообще по барабану!
Дверь треснула. В щель просунулась рука — серая, с неправильно загнутыми пальцами.
— Выходите! — ревел уже не женский голос. — Мы ждали! Мы так долго ждали!
— Прыгаем на счет три! — скомандовал Степаныч. — Раз!
Рука нашарила замок.
— Два!
Пол под Лазарем размягчился окончательно. Липкая жижа поползла по ботинкам.
— Гор! — Лазарь дернулся.
Гордей схватил брата, выдернул из ловушки. Ботинок остался в полу, медленно растворяясь в слизи.
— Три!
Они прыгнули.
***
Падение было недолгим, но приземление — жестким. Лазарь врезался в асфальт плечом, перекатился. Боль прошила руку, но кости вроде целы.
Гордей приземлился на ноги, как кот. Степаныч грохнулся рядом, матерясь на чем свет стоит.
— Живы? — спросил проводник, поднимаясь.
— Чтоб вас черти… — Лазарь пошевелил плечом. — Мой ботинок…
— В жопу ботинок! Бежим!
Сверху раздался вой. Из окон гостиницы высовывались жители города. Но теперь без масок — гнилые лица, вываливающиеся глаза, черные языки.
— Вы не уйдете! — кричали они хором. — Никто не уходит!
Стены гостиницы вздулись. Здание ожило — окна моргали, двери хлопали как рты.
— Сюда! — Степаныч нырнул в переулок.
За ними погнались. Не бежали — текли. Жители города сливались в единую массу, серую и бесформенную. Тысячи рук тянулись к беглецам, тысячи ртов выли от голода.
— Где выход?! — Гордей на бегу стрелял за спину. Дробь рвала серую массу, но та мгновенно затягивалась.
— Там! — Степаныч указал на люк. — Канализация!
Люк был заварен. Конечно.
— Отойди! — Лазарь направил Глоки на крышку.
Выстрелы. Искры. Металл поддался, люк отлетел.
Снизу ударила вонь. Но выбора не было — серая масса уже заполнила переулок.
— Вниз!
Они попрыгали в дыру. Лазарь последний — что-то схватило его за плечо. Холодные пальцы, неестественно длинные.
— Останься! — прошептал женский голос. Администраторша смотрела на него пустыми глазницами. — Мы так одиноки!
— Прости, родная, — Лазарь выстрелил ей в лицо. — У меня другие планы.
Упал в темноту. Внизу Гордей поймал его, поставил на ноги.
— Цел?
— Минус ботинок, плюс синяки. Жить буду.
Канализация оказалась... странной. Трубы шли под невозможными углами, вода текла вверх по стенам, а воздух светился тусклым зеленым светом.
— Не отставайте, — Степаныч уверенно шел вперед. — И не смотрите в воду.
— Что там? — конечно, спросил Лазарь.
— Те, кто не переварился до конца. Плавают кусками.
— Огромное, мать его, спасибо.
Сверху доносились удары — город пытался пробиться вниз. Но канализация его не пускала. Видимо, даже у города-желудка были границы.
Шли долго. Или недолго — в Нави время врало. Трубы петляли, раздваивались, сходились снова. Иногда мимо проплывало что-то — рука, голова, иногда целый торс.
