Под постоянным надзором я пробовал оказаться вместе с ней более хитрыми способами. Предлагал угоститься бисквитами Этруаля, или выпить чая, или отправиться на прогулку со мной и Ленивкой. Невинные, чистые поступки, на которые прежде никто не обратил бы внимания – и которые теперь словно раздулись от интриги.
Однако она игнорировала мои приглашения.
Не отказывалась напрямую от бисквитов или чая, но и не проявляла интереса. Благодарила меня, как слугу. Я хотел спросить, беседовал ли с ней Каззетта (или скорее Ашья), потому что каждый ее поступок, каждый взгляд, каждое слово были теперь исключительно корректными.
Что до меня, я не мог не следить за Челией всякий раз, когда она была поблизости. Она вышивала, читала и проводила время в банке, донимая клерков и нумерари. Она баловала Ленивку и ворковала над ней. Но интерес ко мне, казалось, утратила начисто.
В сопровождении охраны мы посещали службы в катреданто и внимали проповедям толстого Гарагаццо о достоинствах умеренности. Тело было храмом Амо, и к нему следовало относиться с уважением, точно так же, как разум был храмом Амо и его тоже нельзя было пачкать. Гарагаццо наставлял нас проводить время с теми, кто возвышает наш разум, а не принижает его, точно так же, как следует искать пропитания, но не объедаться.
Я пытался поймать взгляд Челии, надеялся хотя бы увидеть ее вскинутую бровь, свидетельство мрачной иронии: как же столь порочный человек смеет рассуждать о храме тела? – но она ни разу не повернула голову и не отвела глаза от священника, пока тот жег благовония и молился о прощении.
Мне начало казаться, будто меня не существует.
Неужели я обидел ее? Неужели мне померещился тот миг нашего единения? Неужели в действительности я накинулся на нее, а она, подобно хамелеону, подыгрывала мне, играла в фаччиоскуро, пока не смогла сбежать? Но нет же: когда наши взгляды встретились, в ее глазах я видел желание. И ее тело – едва ли оно могло солгать. Я хотел ее. Я почувствовал ее ответ, ощутил ускорившееся дыхание, увидел разомкнувшиеся губы…
Каждую ночь эти вопросы теснились в моих мыслях, такие назойливые, что я забыл даже драконий глаз и его песни сирены. Во сне я видел Челию. Снилось, что она входит в мою комнату и сдергивает с меня одеяло. Задирает ночную рубашку, чтобы продемонстрировать свое лоно, а потом со смехом говорит: «Давико, почему ты до сих пор в ночном белье?» И я со стоном просыпался, мокрый от меда Калибы.
Я так часто видел ее во сне, что уже боялся засыпать. Лежал в темноте, представляя, как она лежит в своей постели на другом конце палаццо. Как я крадусь по темным коридорам к ее комнатам.
Я зашел так далеко, что однажды ночью действительно выбрался крадучись из своих покоев и отправился бы к ней, чтобы потребовать объяснения ее холодности, но в темных залах почувствовал затаившееся присутствие. Каззетта прятался в тенях. Охранял путь к Челии. Я чувствовал его. Слышал его дыхание.
Поэтому я пошел на кухню, будто бы за едой – хотя был слишком легко одет для такого холода, так что Каззетта наверняка с легкостью раскусил мое притворство. А когда вернулся в постель, Челия продолжила донимать меня.
Мои дни стали серыми, как зимние облака, как туманы, затянувшие улицы Наволы.
Я скучал по Челии. Без нее не мог избавиться от чувства одиночества, словно фата печали, положив руки мне на плечи, нашептывала на ухо слова отчаяния.
Чтобы избавиться от этой тяготы, я катался на Пеньке по студеным холмам под темными облаками; поля были убраны, промозглые туманы висели над спящей бурой землей, и все это соответствовало моему настроению.
Я пытался играть в карталедже с друзьями, что еще остались, – верным Антоно, Никколеттой и Бенетто, – но игра казалась пустой без других участников, как бы мы ни делали вид, что нас все устраивает. Пропавший Джованни, мертвый Пьеро, сбежавшие Дюмон и Чьерко, отсутствующая Челия… Мы словно играли с призраками.
Челия была бо`льшей частью меня, чем казалось ранее. И вот она сбросила меня, как сбрасывают парусную оснастку, чтобы спасти судно в шторм. Оставила Давико тонуть, а сама уплыла по течению.
Пребывая в кромешном отчаянии, однажды вечером я ужинал с семьей. Супы с ароматными зимними приправами. Сдобренные специями горячие вина – низкого качества, но согревающие и успокаивающие.
Я больше не смотрел на сидевшую напротив Челию. Больше не пытался прочесть выражение ее лица или поймать взгляд, рассмешить ее или налить ей чай.
И вдруг я почувствовал это: палец ноги под столом.
Палец, гладивший мою ногу. От изумления я едва не подпрыгнул и вместо этого так закашлялся, что Ашья, отец, Аган Хан и Каззетта удивленно посмотрели на меня.
Палец отпрянул.
Я постучал себя по груди и извинился. Снова сел на место. Разговор возобновился.
Палец вернулся.
От его прикосновения по ногам побежали мурашки, и я покраснел. Я глотнул горячего супа и принялся обмахиваться, делая вид, что причина в этом. Тем временем Челия рассказывала, что читала «Философию королевы Эпейи Хусской», которую перевел и прислал ей в дар, кто бы мог подумать, Филиппо ди Баска да Торре-Амо.
