Однако, как и упомянул Мерио в Каллендре, в сейфах нашего банка и палаццо хранилась лишь малая часть богатства. Банка Регулаи торговал со многими странами, и в каждом городе-государстве и королевстве имелись его ветви, со своими партнерами и представителями, с сундуками, и набитыми золотом, и запертыми на два замка.
Банк – это не королевство с армией, не город со стенами и не палаццо с башнями; им нельзя править при помощи меча. Несмотря на внешний вид, банк – это не камень и не деревянные балки. И даже не золото.
Банк – это договорные обязательства.
Враг не может набить карманы обязательствами, не может унести их в свой палаццо и развесить на стенах, словно кабаньи головы. Отец говорил, что наше дело – торговля, а чаще – обязательства, и в этом крылась проблема калларино. Все наши обязательства, все слова, написанные киноварью, все эти хитрые термины, которые я учил в скриптории под присмотром Мерио – леттера ди кредита, ин казо ди гуэрре, Сотто Гли Окки ди Леггус[70] – все эти слова, изящно выписанные на нашей особой бумаге и заверенные нашей печатью, которые хранились в гроссбухах и папках, стопках и кипах на полках нашего скриптория, за надежной кованой решеткой. Это было бьющееся сердце нашего богатства.
Это были наши обязательства.
– Поверьте, я оказал вам услугу, – заявил Мерио.
Я почувствовал, как что-то с шелестом скользнуло под мою ладонь.
Бумага.
Я провел по ней пальцами, загнул край, узнал ее. Бумага, которую мы использовали для самой важной банковской переписки. Мои пальцы погладили знакомую поверхность. Она была шафраново-желтой, и в ее текстуре присутствовали тонкие черные, золотые и красные нити. Наши цвета. Эту бумагу изготавливали специально для нас.
– Нет смысла дуться, – сказал Мерио. – Вам следует поблагодарить меня. Я спас вам жизнь.
Метод изготовления бумаги, внедрения нитей, даже ее толщина и текстура были уникальными. Это был один из трех специфических аспектов нашей корреспонденции, разработанных для того, чтобы никто не сомневался в подлинности наших писем. Я не осознавал, насколько хорошо знаю эту бумагу, пока не погладил ее поверхность. Я знал ее не хуже бархатистой мягкости ушей Ленивки. Она пробуждала воспоминания.
Меня окружало эхо прошлой жизни. Закрыв глаза – если бы у меня еще были глаза, – я мог бы представить себя ребенком, окруженным густыми запахами чернил и ветхого пергамента, доносящимся снизу щелканьем счётов…
«Не размажьте чернила», – наставлял меня Мерио.
…И Мерио расхаживает за моей спиной, давая указания.
Вот я сижу за его столом в скриптории, совсем как в детстве, и даже стул напоминает о тех временах, когда я был слишком мал, чтобы сесть на него, и приходилось вставать на колени.
– Значит, оно уже написано?
– Едва ли вы смогли бы сами его написать.
Я поднес бумагу к носу и понюхал. Чернила тоже были уникальными – и тоже вызывали воспоминания. Долгие вечера, проведенные за написанием грязных анекдотов для Филиппо ди Баска в Торре-Амо. Дни, проведенные за вскрыванием восковых печатей и взрезанием конвертов. Исходивший оттуда запах этих самых чернил, обещавших сведения и слухи, отправленные нам несколько месяцев назад.
– Я думал, что мы будем вместе составлять письма, – сказал я.
– Так было проще, – ответил он.
Мерио говорил отрывисто, быть может стыдясь фарса, в котором мы оба участвовали. Теплый воздух коснулся моей щеки – анис и сладкий аромат чая, который он пил. Мерио был рядом, склонился надо мной, как в детстве. Лист забрали из моих пальцев. Мгновение спустя письмо легло на стол. Прямо передо мной, надо полагать.
– Вот, – сказал Мерио. – Это пойдет.
Далеко внизу гремели по камням мостовой телеги. Теплый ветерок, проникший в узкие банковские окна, принес с собой запах сухой навозной пыли. Судя по теплу, день был солнечный. Сколько юных дней я провел в сумраке банка, пока снаружи светило солнце?
– Когда закончим, я был бы рад прогулке, – сказал я.
– Не сомневаюсь, что вы были бы рады множеству вещей. Однако сейчас вы должны радоваться, что нужны калларино и что я объяснил ему Законы Леггуса. А потому не надо сердить его и заставлять ждать.
Теплая, сухая рука Мерио сомкнулась на моей кисти. Он направил ее – най, всю мою руку – так, чтобы она легла рядом с листом бумаги.
– Боитесь того, что с вами сделает калларино, если вы его подведете? – спросил я.
– Меньше тревожьтесь обо мне и больше о себе, Давико. Что было, то было. Ваша обида ничего не изменит.
Рядом со мной на столе что-то зашуршало. Пауза. Снова шуршание. Благодаря долгим часам, проведенным в скриптории, я знал, что сейчас будет. Теплая ладонь Мерио вновь сомкнулась на моей руке. Он повернул мое запястье. Вставил мне в пальцы тонкую шероховатую палочку. Перо. Судя по звуку, его уже обмакнули в чернила.
Рука Мерио вела мою, пока кончик пера не царапнул бумагу.
– Тут, – выдохнул Мерио. – Вот тут. Поставьте свою подпись.
Судя по его сдавленному голосу, он понимал, какой грех мы совершаем.
