Слова на вкус напоминали дерьмо.
– Громче. Вас должна услышать вся Каллендра.
Я прочистил горло.
– Я хочу поклясться в верности!
– Хорошо. Теперь покажите мне.
Покорный, как пес, я слепо нащупал дрожащими пальцами его сапоги. Низко склонился и прижался губами к коже. Она воняла навозом, и я преисполнился уверенности, что он специально прошелся по грязи, прежде чем явиться сюда.
– Продолжайте. – В голосе калларино слышалась насмешка. – Пометьте свои щеки, ди Регулаи.
Зрители не шевелились. Огромный зал погрузился в молчание.
Позже Джованни сказал, что видеть меня, распростертого перед калларино, было все равно что видеть конец эпохи; словно вазу Наволы швырнули на землю и ее осколки разлетелись во все стороны, хаотично, непоправимо. То, что прежде было Наволой, в это мгновение стало прошлым. Убить меня – это одно, но унизить архиномо ди Регулаи – совсем другое.
Это был конец нашей семьи. Конец Наволы. Конец всей истории.
Я приложился щеками к измазанным дерьмом сапогам. Они воняли, и я подавил рвотный позыв, но поклялся в верности калларино и Каллендре перед лицом Амо и всех собравшихся. Архиномо и вианомо смотрели снизу и с высоких галерей. Я смутно слышал, как Гарагаццо произносит молитвы на амонезе ансенс, признавая клятвы и обязательства. Самое демонстративное помечание щек, что когда-либо происходило.
Наконец дело было сделано. Каллендра словно вновь обрела способность дышать. Меня обдало волной фырканья, шепота и неловких смешков.
Я был выжатым, словно тряпка. Внутри осталась только пустота, страшная усталость. Казалось, конечности лишились костей; хотелось просто рухнуть. Но было и облегчение: спетакколо калларино завершился. Моя роль сыграна. Калларино одержал победу. Со мной покончено.
Все это было исполнено мастерски. Калларино угомонил тех, кто мог поддерживать мою семью; он превратил меня в своего пса – и гарантировал, что наше состояние попадет к нему руки. Просто убить нас – это было бы успехом для многих игроков наволанской политики. Но то, что случилось с нами, было игрой высочайшего уровня.
Не прибегнул ли он к советам Мерио? Или, быть может, мерайца Делламона? Я сомневался, что все это придумал сам калларино. Он слишком глуп.
Однако это едва ли имело значение. Пьеса сыграна, и, как и предсказывал Джованни, в ней каждому из нас была отведена своя роль.
И теперь от меня осталась лишь оболочка. Все мои эмоции погасли. Печаль. Стыд. Даже гнев из-за предательства потух, превратился в уголь…
В мои мысли вторгся голос калларино, масленый, недобрый.
– Эта ваша клятва, – сказал он. – Должен ли я ей верить?
Я попытался очистить изнуренный разум.
– Я не понимаю, господин.
– Най?
К своему ужасу, я услышал, как он принялся вышагивать вокруг меня, размеренно и неторопливо.
– Ваш отец держал слово, – задумчиво произнес он. – Держал все свои обязательства.
Речь сочилась ядовитым удовольствием. Я пытался следить за движениями калларино, за его голосом и шагами.
– Этот человек знал обязательствам цену. – Шаги умолкли прямо за моей спиной. – Он их собирал, помните?
Волосы у меня на затылке встали дыбом.
– Да.
Внезапно он оказался рядом, его губы прижались к моему уху:
– Почему я должен верить дерьму на твоих щеках?
Я отпрянул.
– Я…
Я попытался различить, что происходит вокруг, понять, какую игру затеял калларино, однако моего слуха было недостаточно. Меня словно завернули в черный боррагезский бархат, приглушив весь мир, сделав его неразборчивым, но он оставался достаточно реальным, чтобы ужалить. Я не мог понять, откуда исходит угроза.
– Я…
– Он поклялся, – вмешался Джованни. – Этого достаточно, господин калларино. – Он поклялся. Все тому свидетели.
– Най! – Калларино топнул сапогом рядом со мной, заставив меня подпрыгнуть. – Этого недостаточно! Совсем недостаточно! Я по-прежнему чую коварные интриги Регулаи!
Я понял, что он играет на публику. Его голос был обращен не ко мне и не к Джованни, а к собравшимся. Меня захлестнуло ужасное предчувствие.
– Как мне обеспечить свободу моего города? – воскликнул калларино. – Я спрашиваю всех вас, как нам доверять этому псу, который уже пытался нас укусить? Нам нужны гарантии!
Похолодев, я вспомнил скандирующую толпу перед Каллендрой.
