– Я думал, все наши друзья погибли.
– Не все. Кое-кто остался. Вианомо помнят. Мой брат получил деньги, вступив в армию твоего отца. Это спасло нас от голода.
– Армия еще существует?
– Най. Архиномо не жалуют вианомо, которые умеют обращаться с мечом. Теперь он наемник и шлет нам серебро.
Некоторое время мы молчали. Девушки хлопотали над моими ранами.
– Когда-то я подглядывал за моющимися в этой бане, – сказал я.
– Правда?
– Вон оттуда. – Я указал вверх, где должны были находиться окна. – Когда был мальчишкой. Я прятался на крыше и смотрел на девушек.
– Ай! – воскликнула Айя! – Негодный мальчишка!
– Мальчик у замочной скважины! – подхватила Ана. – Как некрасиво!
Но в их голосах не слышалось злости, только веселье.
– То были иные времена. Я был другим человеком. Я помню… – Внезапно меня захлестнула печаль. – У меня были глаза.
Не знаю, почему именно это воспоминание вызвало у меня скорбь. Все остальные потери отошли на задний план, а эта… Красивые девушки мылись, покрывая свое тело пеной. А я мог смотреть на них, не догадываясь, какое это счастье. Не ведая, что ждет меня впереди, что однажды я навсегда лишусь возможности увидеть нечто подобное.
– Быть может, мои раны – это наказание, – сказал я, отрывисто вздохнув.
– Чи. Ты всего лишь следовал пути Калибы. Все подсматривают, если есть возможность, – ответила Айя. – Я подсматривала за братом. Хотела увидеть член.
– А я – за соседкой калларино, – сказала Ана. – За сианой Трукко и ее стражником. Меня отправили с поручением к ее повару, а я обнаружила его на кухонном полу с сианой. Они хрюкали как свиньи.
– Все подглядывают, – сказала Айя.
– Все, – согласилась Ана.
– Почему вы так добры ко мне? – спросил я.
– Сегодня день рождения калларино. Мы хотим, чтобы ты выглядел достойно.
– Как долго я… Сколько ему исполняется?
– Сорок пять.
Больше года я провел в дыре. Казалось невероятным, что прошло столько времени – и что оно пролетело так быстро. Больше года. Меня отвели в недра палаццо весной, когда я не смог убедить Филиппо, и сейчас уже не первое лето, а второе. Мой день имени тоже был летом, хотя я не мог вспомнить, предшествовал он дню рождения калларино или следовал за ним.
Однако у меня не было времени обдумать все это, потому что Ану и Айю ждали другие дела. Девушки еще раз ополоснули меня, потом закутали в полотенца, такие мягкие, что я словно оказался в объятиях облаков. Повторно выбрили мне лицо, придав ему идеальную гладкость, и сделали стрижку, которая понравилась обеим, после чего одели меня в мягкую, легкую одежду и еще раз сказали, каким я был грязным.
Они вывели меня из бани, и я снова оказался в лучах солнца, по-прежнему ошеломляюще горячих, но уже не причинявших такой боли. Я почувствовал запах цветущих роз, услышал, как на садовых деревьях воркуют синеперки. Близился вечер.
Девушки проводили меня до скамьи, усадили и попрощались. Я испытывал к ним огромную любовь. Испытываю и ныне, но в тот момент я готов был умереть за них.
Побитый пес приемлет ту любовь, что дают.
После столь долгого срока, проведенного под землей, мне казалось, что в садах кипит жизнь.
Раньше я думал, что утрата зрения заставила меня лучше чувствовать дом моего детства, по-новому ощущать его, по-настоящему понимать. А теперь осознал, что заблуждался, – в этот день мои чувства были опьянены, словно впервые проснулись, подобно распустившимся весной цветам.
У мраморной скамьи, на которой я сидел, был свой запах. Отличавшийся от гранита в камере, от песчаника. Даже от другой каменной скамьи, что стояла рядом на солнце. Я вдыхал аромат цветов и знал, что розы пересохли, их лепестки вянут. Земля в горшках пахнет пылью, а не влагой, а значит, давно не было дождя. Однако горячий воздух казался влажным и полным предвкушения, и это говорило о том, что облака уже собираются, и скоро – не сегодня, не завтра, но скоро – начнутся дожди и жара спадет. Я слышал низкое гудение толстых пчел. Ароматы, которые они высвобождали, ползая по цветам, подсказали мне, что этих тружениц особенно привлекает эхинацея. Я рассказываю вам все это, но по-прежнему не могу объяснить. Скажу лишь, что палаццо моего детства казался теперь ярким, живым и настоящим, как никогда в моей жизни. Знакомое стало незнакомым, а потом вновь знакомым.
Начали собираться гости. Меня это напугало. Я так долго не был среди людей, что вдруг захотелось убежать прочь, забиться в угол, скрыться от взглядов, защититься от громких голосов и смеха. Люди были так близко, что я мог их коснуться, и так далеко, что могли с тем же успехом оказаться бесчеловечными боррагезцами.
К счастью, я был избавлен от разговоров: когда очередной гость приближался ко мне, думая, что я представляю интерес, он ахал и сворачивал в сторону. Я действительно представлял интерес, даже чрезмерный. Незрячие глаза, заклейменные щеки и истощенное тело сразу выдавали, кто я такой. Гости перешептывались. Они считали себя хитрыми и скрытными, но я слышал каждое слово.
– Ди Регулаи. Сын.
– Сфаччито! Сфаччито ди Регулаи!
– Не думал, что они способны пасть так низко.
