В теплой темноте конюшен я засветил фонарь. Мягкие и легкие запахи сена и сладкого навоза окружили нас. Ленивка вышла из теней, настороженно склонив голову, опасаясь ночной тьмы и происходящего на куадра. Приблизилась, неуверенно мотнув хвостом. Она не прыгнула на Челию, но обнюхала ее руку, потерлась о ноги, а потом уселась и уставилась на девушку вопрошающими карими глазами.
– Кто ты? – спросила Челия.
– Это Ленивка, – сказал я. – Ленивка, это Челия. Теперь она моя сестра.
Челия слабо улыбнулась.
– Значит, Ленивка? – Она опустилась на корточки и провела руками по голове и шее Ленивки, почесала за ушами. – Он редко про тебя вспоминает, да?
Ленивка завиляла хвостом и лизнула Челию в щеки. Настороженное лицо смягчилось.
Пенек выглянул из своего стойла.
– А это Пенек, – сказал я.
Я показал Челии корзину со сморщенными яблоками и морковью, которыми можно было угостить Пенька. Упругие губы скользнули по ладони Челии, и ее осунувшееся лицо смягчилось еще больше. Плечи опустились. Напряженное тело расслабилось.
Я приободрился.
Челия ласково улыбалась, пока он губами подбирал угощение с ее ладони.
– А кто такой Пенек?
– Пенек – мой пони. Он из породы дераваши.
– Дераваши очень маленькие, – заметила она.
– Но крепкие, – возразил я. – Отец скрещивает их с другими, со скакунами, ради выносливости.
– Однако Пенек маленький. – Челия скормила ему морковку и зашагала вдоль стойл.
Еще одна лошадь высунула голову.
– А это кто?
– Ветер. В нем есть кровь дераваши.
– Ай. – Глаза Челии сверкнули. – Он великолепен. – Девушка угостила лошадь морковкой. – Думаю, Ветер, я бы хотела на тебе ездить.
– Ветер мой, – возразил я.
Челия подняла глаза:
– Но я думала, ты ездишь на Пеньке?
Я отвернулся, пристыженный, и пробормотал:
– Мне нельзя ездить на Ветре, пока не научусь лучше обращаться с мечом. Аган Хан говорит, что Ветер не станет уважать меня, если я не смогу достойно владеть оружием.
– А. – Я думал, Челия рассмеется, но она серьезно кивнула. – Полагаю, твой человек мудр. Нужно заслужить место в седле, а не получить его просто так.
У меня возникло неловкое чувство, что она говорит не обо мне, а о своем отце и ей стыдно за глупость своей семьи.
– Твой отец убьет меня? – внезапно спросила она.
– Он… что?
– Он убьет меня?
Вспоминая этот момент, я с нежностью отмечаю детскую прямоту. Каким бы шокирующим ни был ее вопрос, его бесхитростность резко контрастировала со скрытными путями фаччиоскуро, из которых состоял мир моего отца: поворот плеча, сжатые губы, глоток вина – и которые предвещали кровавые события.
Это был откровенный вопрос, заданный прямо, и он заслуживал прямого ответа.
Преподнесут ли гостю убийство?
Это был важный вопрос, быть может, самый важный. Который следовало задать (с точки зрения Челии – уж точно) – и на который следовало ответить честно (с моей точки зрения, если мы хотели стать добрыми братом и сестрой).
Я начал со стремительных, почти пылких отрицаний, затем умолк и задумался. Такой вопрос заслуживал внимательного изучения.
Ай. Быть смелым, как Челия, чтобы задавать самые трудные вопросы и ждать трудных и честных ответов. И самому иметь смелость отвечать искренне. Каким даром это кажется теперь, после всего, что я повидал и сделал, всего, что испытал и причинил. После всех политических обманов, что довелось увидеть. Теперь я вспоминаю вопрос Челии и желаю, чтобы любые вопросы можно было задать так же откровенно – и получить такой же откровенный ответ, как тот, что я дал в ту ночь, без тени фаччиоскуро.
– Най, – ответил я со всей серьезностью, которую молодость привносит во взрослые вопросы. – Мой отец не причинит тебе вреда. Ты в безопасности.
– Откуда ты знаешь?
Я попытался облечь мысли в слова.
– Просто… я знаю его.
Челия серьезно кивнула, но явно не поверила мне. Я попытался придумать доводы, способные ее убедить. Мой отец был не из тех, кто ходят на Куадраццо-Амо посмотреть, как вору отрубают руки на ступенях Каллендры. Моя семья не присоединялась к толпам, собравшимся поглазеть, как с прелюбодейки срывают одежду, чтобы выпороть плетьми, или как убийцу разрывают лошадьми. В отличие от калларино, отец не кричал, что хотел бы увидеть чью-то голову на пике или пустить кому-то кровь на глазах у его семьи.
– Мой отец не получает удовольствия от чужой боли, – наконец сказал я. – Он не похож на кошку, которая играет с мышами. Он ди Регулаи. Он держит свое слово. Мы выполняем наши обязательства. Таково наше имя.
– Губы мужчин говорят о чести, но их руки говорят правду, – ответила Челия.
– Кто это сказал?
– Моя мать.
– Мой отец говорит правду. Всегда.
– Так говорят твои губы.
Я попытался найти человека, которому Челия поверила бы.
– Ашья тоже так говорит, а она женщина.
– А кто такая Ашья? Твоя мать?
– Моя мать умерла. Ашья наложница отца.
– Сфаччита? Я о ней слышала.
Я потрясенно втянул воздух.
– Не называй ее так.
– Разве она не рабыня? Разве не носит три-и-три?
Ашья действительно была рабыней со шрамами, но эти слова звучали неправильно. Никто из нас не говорил так, никогда. Ашья управляла палаццо. Она была любовницей моего отца. Она всегда была рядом.
