– Сфай![26] Вы наволанец. Умение понимать извилистые пути у вас в крови. – И добавил более серьезно: – Однако от работы никуда не денешься. Если хотите, чтобы ваш ум был гибким и проворным, нужно его тренировать. А потому – за учебу. По какой причине мы не принимаем золото Шеру?
– А что насчет вас? Разве ваш ум не должен тоже быть гибким и проворным?
– Мой? – рассмеялся Мерио. – Я из Парди. – Он похлопал себя по мягкому животу. – Люди из Парди хорошо питаются, но мы не строим козни и планы. Нам достаточно видеть, как набирают жир наши свиньи, и как наши белорогие коровы наполняют вымя добрым молоком, и как созревают наши сыры. Мы фермеры. Наша отличительная черта состоит в том, что мы верим. – Он на мгновение задумался. – Кроме того, мы оптимисты. Фермер должен быть оптимистом. Мы верим, что солнце будет светить, а дожди проливаться. Верим, что наши жены вернутся ночью к нам в постель, даже если мы весь день пили вино. Вот что умеют люди из Парди. Мы умеем верить, умеем пить и очень хорошо умеем есть. Не столь хороши в постели, но великолепны за столом.
– Но вы не фермер. И у вас нет жены.
Он пошевелил густыми бровями:
– Однако я отлично сервирую стол.
– Вы знаете, о чем я.
– Что ж, пардийцы так же хорошо умеют вести подсчеты. В этом нам доверяют.
– А теперь вы просто придумываете.
– Вовсе нет! Мой отец был фермером. Но я был шестым сыном. И потому, – он пожал плечами, – когда живший по соседству нумерари захотел взять меня в подмастерья, отец сделал из меня нумерари. – Он взъерошил мне волосы и ущипнул за ухо. – Однако нумерари – неподходящая работа для вас, изворотливых наволанцев. Наволанцы слишком умны для этого. – Он снова ущипнул меня. – Изворотливые, изворотливые, изворотливые! Им нельзя доверить подсчеты. Не успеешь оглянуться, как наволанец украдет твое дело, твою жену, твоих дочерей, а то и твои панталоны!
Я оттолкнул его руку, пока он не успел снова ущипнуть, и сказал:
– Думаю, мне следовало родиться в Парди. Я совсем не изворотливый.
– Сфай, – ответил он, вновь становясь серьезным. – Вы ди Регулаи, и вы да Навола. Извилистые пути – ваш дом и ваше убежище. Ваш ум остер, как скрытые кинжалы Каззетты. Это ваше право по рождению, не забывайте. Ваш ум должен быть острым, как клинок, неуловимым, как рыба в воде, и проворным, как лисица. Потому что таковы наволанцы. Это в вашей крови. Помните, что вас вскормил сам Скуро. Это ваше право по рождению.
Но я так не думал.
Мой отец знал цену пшеницы в Тлиби и стоимость нефрита в Кречии. Он знал, сколько брусков пардаго зреет в огромных холодильных домах Парди. Знал долю золота в монетах Торре-Амо, Шеру, Мераи и Ваза. Знал, сколько рулонов шелка и степных лошадей в караване, который отправился в Капову шесть месяцев назад и проведет в пути еще три месяца. Знал о планирующихся переворотах в Мераи и также знал, что предоставит кредит парлу, чтобы справиться с ними.
Мой отец распил один стакан рубинового винобраккья с Томасом ди Балкоси и дал ему столь точную оценку, что семейство Спейньисси обратилось в пепел, а Челия ди Балкоси теперь живет в нашем палаццо и учится вместе со мной. Челия не принадлежала к нашей семье – однако стала одной из нас, потому что мой отец счел это полезным.
Мой отец всегда строил планы, всегда предугадывал, всегда одерживал победу – и от меня ждали, что я пойду по его стопам.
Хотя во мне была его кровь, я не слишком хорошо подходил для этой задачи.
Най. Ну вот, видите? Я уже вам солгал. Уже попытался сделать вид, что всегда был невинным – что во мне не было коварства, что я ни разу в жизни не схитрил. Но это неправда. Конечно, мне недоставало поразительного ума, которым обладал отец, однако нельзя сказать, что я никогда не лукавил. У всех детей есть секреты. Мы храним их от родителей, друзей, наставников… Иногда даже от самих себя.
Я не был мудрым, как отец, или коварным, как Каззетта. Я не был даже таким умным, как Мерио с его книгами и зрелым сыром на куске доброго хлеба с румяной корочкой, лежащего рядом со счётами. Но все же у меня были секреты. И самыми большими из них были секреты юного мальчика, который растет, мальчика, который вот-вот станет мужчиной. Мальчика, у которого появляются волосы на ногах и яичках и который испытывает первые обескураживающие приливы взрослых страстей.
Я выходил из возраста невинности и вступал в новый возраст, который внезапно открывает радости женских форм.
Сколько лет мне было в свете Амо, дуэдецци? Думаю, я был старше. Тринадцать? Возможно. Наши воспоминания о прошлом путаются, и иногда это к лучшему, но отдельные моменты и события выделяются, словно яркое золото в сейфе. Я знаю, что это случилось после появления Челии и после того, как она стала частью моей повседневной жизни, но мне трудно назвать год или время года. Возможно, само появление Челии и стало тому причиной; возможно, присутствие более зрелой девушки что-то пробудило во мне.
