Услышав мурлыканье калларино, я замер. Поспешно отдернул руки, боясь, что он собирался схватить меня или порезать. И сердясь на себя — слишком поглощенный копанием в месиве, я позволил калларино подкрасться. Я отодвинулся, вытирая грязные пальцы о рубашку.
— Мерио сказал, что я смогу вести жизнь абакасси, если буду выполнять ваши приказы.
— Неужели?
— Он сказал, что вам неинтересно меня мучить.
Калларино фыркнул:
— Он солгал.
Я так и думал, но оставалась слабая надежда. Когда мы зависим от милости других людей, уподобляемся собакам, всегда надеясь, что при следующей встрече нас не ударят.
— Тогда почему вы меня не убьете?
— Мне приятно смотреть на Регулаи, живущего в грязи. Роющегося в отбросах, точно свинья.
— Значит, вы хорошо обращались со мной, лишь пока я был вам полезен.
— Ты удивлен?
— Мы никогда так с вами не обращались. Мой отец вас не унижал.
— Ты слепее, чем я думал, Давико.
Ступни калларино мягко шаркнули. Я следил за движениями, пытаясь определить, где его ноги. Мне не нравилось, что он умолк. Он расхаживал перед решеткой с мягким, бархатистым звуком. Туда-сюда. Туда-сюда. Волосы у меня на затылке встали дыбом.
— Мы никогда...
— Каждый день, пока он был жив, я жрал его дерьмо.
Вздрогнув, я отполз подальше от решетки.
— Жрал дерьмо! Жрал дерьмо! Жрал дерьмо!
Его слова обрушивались на меня, гулко отскакивали эхом от каменных стен, кружили. Я скорчился в центре этого яростного урагана.
— Я жрал дерьмо — и улыбался Девоначи ди Регулаи!
Влажный звук со стороны лохани стал единственным предупреждением. Что-то врезалось в стену рядом со мной, легкое и твердое. Куриная кость? Я пригнулся, съежился, закрыл руками голову.
— Мы...
— Я жрал дерьмо!
Что-то тяжелое ударило в плечо. Я вскрикнул от боли, а рука онемела.
— Я тут ни при чем! — Я попытался укрыться, не зная, откуда прилетит следующий снаряд. Что еще может швырнуть калларино? — Я ничего такого не делал.
— Его кровь! Его потомство! Его семя!
Что влажное и мерзкое плеснуло мне в ухо.
— Он заставлял меня улыбаться и кормил дерьмом! Но теперь ты мой сфаччито фескато, и ты за все заплатишь, пес!
Я не сомневался, что он сейчас ворвется в камеру и убьет меня.
Ужасно быть жертвой такой ярости, и все же — знаю, вы сочтете это странным — в то мгновение, съежившись и прикрывшись руками, слепой и уязвимый, я увидел — как не мог видеть, когда имел глаза, — что калларино сидит в клетке, такой же темной и стылой, как моя.
Несмотря на свои победы, он жил не радостями настоящего, но обидами прошлого. Борсини Амофорце Корсо жил, скованный воспоминаниями о том, как подчинялся моему отцу. Его преследовали призраки.
И, увидев это, я также понял, что он слаб.
Я считал его могущественным. Считал опасным — и он, безусловно, был опасен, — однако в те мгновения я осознал, что этот беснующийся человек не властен над самим собой, не властен над ненавистью к отцу и ко мне и что он не в силах оставить позади прошлое, над которым одержал победу. Этот человек заполучил Палаццо Регулаи. Убил всю мою семью. Захватил все наши земли, склады, виноградники и деньги.
Он правит Наволой.
И по-прежнему чувствует хватку моего отца на своей шее.
На мгновение я испытал жалость и даже нечто вроде холодной радости, сознавая, что эта память не отпустит его и что даже я — несмотря на мое ужасное состояние — имею над ним некую власть.
Но это было слабым утешением, которое вскоре погасло в оцепенелости подземелья.
Перед болью мы все — псы. Мы все делим одно плетение — и все воем, когда умираем.
Глава 54
Моя клетка была пять шагов в ширину и пять в длину. Пальцы поведали мне, что стены сложены из скрепленных известковым раствором грубых плоских камней с острыми краями и выступающими углами. Возможно, эти камни были даже старше катакомб и фундаментов, оставшихся от амонцев. Одну стену заменяли ржавые толстые железные прутья, в которые была вделана простая дверца. Если стоять выпрямившись, спиной к решетке, журчала та стена, что слева. Ее покрывали мох и скользкие водоросли. Вода стекала по ней в желоб, проходивший через центр моей камеры и такой мелкий, что я не сразу понял, что это именно желоб. У противоположной стены вода собиралась в лужицу. Должно быть, дальше она сочилась по трещинкам в камне, потому что ее уровень не повышался.
Мое новое обиталище было промозглым, и, хотя мне дали грубые шерстяные одеяла, они вскоре отсырели.
Я больше не встречал ни Мерио, ни калларино. Обо мне забыли все, кроме Акбы, моего мучителя.
Акба. Как я его ненавидел! Я пытался вести счет дням, оставляя царапину на грубых стенах осколком камня каждый раз, когда приносили пищу. Полагал, что это происходит единожды в сутки, но вскоре пришел к выводу, что Акба специально является в разные часы, что иногда кормит меня чаще, а иногда не кормит вовсе, дабы я утратил всякое представление о ходе времени.