Когда вас бросают в темницу, сначала кажется, что у вас есть некий самоконтроль. Некая стойкость. Вам известно, что цель врага — свести вас с ума, и вы настраиваете свой разум на спокойствие. Я вспоминал рассуждения Соппроса об умении не шевелиться и слушать, о том, какое это приносит удовольствие. Я вспоминал дыхательные упражнения Агана Хана, нацеленные на обретение спокойствия, способы привести разум в порядок и сосредоточиться перед боем. Я вспоминал наши семейные сады, каждый цветок, каждую траву, каждое дерево, их применение, их названия на наволанском и амонезе ансенс. Я мылся водой, которая стекала по стене.
Я делал это и многое другое.
Но в конце концов моя сила воли неизбежно пошла на убыль. Я отчаялся. Я впадал в истерику. Кричал на Акбу, требовал, чтобы он убил меня. Что угодно, лишь бы завершилось это убогое существование. Я был грязен: мне не дали ни горшка, ни ведра. Я испражнялся в нижнем углу камеры, и все провоняло дерьмом. Я утратил интерес к мытью, потому что очень уж скуден был выбор: или создавать иллюзию чистоты, или замерзнуть.
Я жил в грязи, какой вы даже вообразить не в силах, а когда в камере скопились объедки и дерьмо, ко мне явились крысы, тараканы и жуки. За жуками последовали ловившие их пауки. Меня отыскали блохи, думаю, из тех самых одеял. Даже здесь, глубоко в чреве земли, Фирмос нашел меня.
Я спал урывками, потому что крысы пытались глодать мои уши и пальцы, и я просыпался, неистово дергаясь. Когда Акба долго не приходил и желудок сводило от голода, я ел тараканов и жуков. Я превратился в животное. Моя кожа стала рыхлой и дряблой, покрылась гнойными язвами от укусов крыс и блох.
Но я продолжал жить.
Часы скапливались в дни, дни — в годы, и все слилось воедино. Иногда я воображал себя созданием пещер и темноты. Служителем Скуро. Существом из теней. Существом из грязи.
Давико померк, и на его место пришло другое создание, которое спало, расхаживало и фыркало, как зверь. Я научился так бдительно спать, что однажды, когда крыса попыталась укусить меня за ухо, я поймал ее и убил об стену, не проснувшись, и осознал это лишь позже, когда почувствовал трупик в своей руке.
Я выпил ее мерзкую кровь.
Я выживал.
Не знаю, сколько это продолжалось, но однажды запахло горящим деревом и послышались шаги. Мой нос — сверхчуткий, подрагивающий — ощутил спускавшихся людей, их ароматные масла, их пот, а еще хорошо прожаренное мясо, которым они обедали в тот день. Мои уши — всегда настороженные, привыкшие прислушиваться к топотку пауков и тараканов, — сосчитали шаги тяжелых сапог. Шаги прекратились перед решеткой, и я забился в дальний угол камеры.
Кого-то вырвало. Пришли четверо, и одним из них был Акба. Я ощущал его дыхание и запах хемского листа.
— Ну он и грязный, — сказал незнакомый мужчина.
— Тварь, — подтвердил Акба.
— Наверх его.
— Господин? — В голосе Акбы слышалось изумление.
— Наверх. Он нужен калларино. — Человек подавил рвотный позыв. — Но сперва отмыть.
— Слишком уж он грязный, — с сомнением произнес Акба.
— Ай. Дурак. Эй ты, вымой его!
— Да, капитан, — ответил другой мужчина.
Шаги отступили. Я предположил, что они принадлежали двум стражникам. Два стражника, капитан и Акба. Может, получится дотянуться до кого-нибудь из них, вцепиться в горло, выпить кровь...
Меня окатили ледяной водой. Я отпрыгнул. Еще одно ведро воды выплеснули мне в лицо.
— Сними одежду, — приказал капитан.
Меня вновь облили.
— И побыстрее.
Дрожа, я подчинился. Люди ушли и вернулись. На меня вновь обрушилась вода. Что-то со стуком приземлилось у моих ног.
— Вымойся.
Я ощупал предмет: твердый, тяжелый и скользкий. Мыло. Казалось странным держать его в руках. Оно было такое гладкое.
— Поторопись.
Я намылил тело, чувствуя, как мыло щиплет язвы, чаруясь его непривычной гладкостью. Меня вновь окатили водой.
— Еще раз? — спросил стражник.
— Най, сойдет, — проворчал капитан.
Скрипнула дверца.
— Давай выходи. Посмотрим на тебя.
Опасливо, на ощупь, я выбрался из клетки. Капитан цыкнул зубом:
— Твоя работа, Акба?
— Я выполнял волю калларино.
— Наши лошади живут лучше, чем этот человек. Приберись в его камере.
— Я?! — запротестовал Акба. — Это не моя обязанность!
— Приберись, или, Амо свидетель, я закопаю твою голову в этой куче дерьма!
Меня выводили из катакомб два стражника, которые, похоже, не хотели прикасаться к моему грязному телу. Мы поднимались по лестнице. Виток за витком, вверх, вверх.
Вверх, вверх...
Видят фаты, я даже не догадывался, как глубоко меня погребли.
Наконец мы вышли в тепло, под лучи солнца. Кожу словно обожгло. Я понял жука-навозника, что бежит прочь, торопится в темноту и безопасность, когда жаркое солнце касается его панциря. Но у меня такой возможности не было. Меня провели через палаццо, и наконец я оказался в помещении, которое узнал по запаху. Это была баня. Там стражники расстались со мной.
— Подготовь его к вечеру, — приказал капитан.
— Но он такой грязный! — запротестовал женский голос.
— Постарайся.