И потому я потащил Челию смотреть палаццо, показал ей три куадра, которые были сердцем нашего дома, каждый — в окружении двухъярусных, а то и трехъярусных галерей с колоннами и разбитыми в центре садами; показал апартаменты отца и апартаменты Ашьи, показал, где спят стражники и слуги, где находятся кухни и бани, привел ее в свою комнату и продемонстрировал шахматы из оникса и мрамора, сделанные в Шеру. Показал ей портреты моей семьи, которая теперь станет ее семьей, рассказал про Дейамо, который был добр и заботился о сиротах, и про Быка, который защищал Наволу. Показал портрет матери, которая умерла много лет назад, и отцовскую библиотеку с книгами и письмами из множества земель. Показал фрески со старыми богами и богинями, и фрески с сюжетами из нашей семейной истории, и много чего еще.
Челия внимательно смотрела и слушала, но не оживала.
Тогда я привел ее на крышу, где были разбиты ночные сады, где мерцали сумеречные цветы и в теплые летние месяцы порхали светящиеся бабочки и мотыльки. Но холодной ранней весной сады были неподвижны, а когда мы посмотрели на город — мимо куполов Каллендры и острой башни Торре-Джустича, где держали преступников, мимо огромного купола катреданто, — то увидели кое-что еще: две башни, пылавшие над городом, словно сигнальные факелы. Защитные башни Спейньисси и семьи Челии. Дело рук моей семьи.
— Прости, — сказал я, покраснев от смущения. — Я не подумал.
Челия пожала плечами, словно это была мелочь, но ее взгляд не отрывался от горящих башен. Я потянул ее за руку, чтобы увести от кошмарного зрелища, но она не сдвинулась с места. Я снова потянул:
— Пожалуйста. Давай уйдем. Я знаю место поприятнее. Тебе станет лучше. Прости меня.
Ее глаза смотрели на горящие башни.
— Пожалуйста.
Она содрогнулась — и подчинилась. Мы пошли прочь, вниз по лестнице и через сады, подальше от этого кошмарного вида, и наконец оказались там, куда мне следовало отвести ее сразу.
В теплой темноте конюшен я засветил фонарь. Мягкие и легкие запахи сена и сладкого навоза окружили нас. Ленивка вышла из теней, настороженно склонив голову, опасаясь ночной тьмы и происходящего на куадра. Приблизилась, неуверенно мотнув хвостом. Она не прыгнула на Челию, но обнюхала ее руку, потерлась о ноги, а потом уселась и уставилась на девушку вопрошающими карими глазами.
— Кто ты? — спросила Челия.
— Это Ленивка, — сказал я. — Ленивка, это Челия. Теперь она моя сестра.
Челия слабо улыбнулась.
— Значит, Ленивка? — Она опустилась на корточки и провела руками по голове и шее Ленивки, почесала за ушами. — Он редко про тебя вспоминает, да?
Ленивка завиляла хвостом и лизнула Челию в щеки. Настороженное лицо смягчилось.
Пенек выглянул из своего стойла.
— А это Пенек, — сказал я.
Я показал Челии корзину со сморщенными яблоками и морковью, которыми можно было угостить Пенька. Упругие губы скользнули по ладони Челии, и ее осунувшееся лицо смягчилось еще больше. Плечи опустились. Напряженное тело расслабилось.
Я приободрился.
Челия ласково улыбалась, пока он губами подбирал угощение с ее ладони.
— А кто такой Пенек?
— Пенек — мой пони. Он из породы дераваши.
— Дераваши очень маленькие, — заметила она.
— Но крепкие, — возразил я. — Отец скрещивает их с другими, со скакунами, ради выносливости.
— Однако Пенек маленький. — Челия скормила ему морковку и зашагала вдоль стойл.
Еще одна лошадь высунула голову.
— А это кто?
— Ветер. В нем есть кровь дераваши.
— Ай. — Глаза Челии сверкнули. — Он великолепен. — Девушка угостила лошадь морковкой. — Думаю, Ветер, я бы хотела на тебе ездить.
— Ветер мой, — возразил я.
Челия подняла глаза:
— Но я думала, ты ездишь на Пеньке?
Я отвернулся, пристыженный, и пробормотал:
— Мне нельзя ездить на Ветре, пока не научусь лучше обращаться с мечом. Аган Хан говорит, что Ветер не станет уважать меня, если я не смогу достойно владеть оружием.
— А. — Я думал, Челия рассмеется, но она серьезно кивнула. — Полагаю, твой человек мудр. Нужно заслужить место в седле, а не получить его просто так.
У меня возникло неловкое чувство, что она говорит не обо мне, а о своем отце и ей стыдно за глупость своей семьи.
— Твой отец убьет меня? — внезапно спросила она.
— Он... что?
— Он убьет меня?
Вспоминая этот момент, я с нежностью отмечаю детскую прямоту. Каким бы шокирующим ни был ее вопрос, его бесхитростность резко контрастировала со скрытными путями фаччиоскуро, из которых состоял мир моего отца: поворот плеча, сжатые губы, глоток вина — и которые предвещали кровавые события.
Это был откровенный вопрос, заданный прямо, и он заслуживал прямого ответа.
Преподнесут ли гостю убийство?
Это был важный вопрос, быть может, самый важный. Который следовало задать (с точки зрения Челии — уж точно) — и на который следовало ответить честно (с моей точки зрения, если мы хотели стать добрыми братом и сестрой).
Я начал со стремительных, почти пылких отрицаний, затем умолк и задумался. Такой вопрос заслуживал внимательного изучения.