В любом случае палаццо был красив, в старом имперском стиле, с многочисленными огороженными садами и выложенными плиткой купальными прудами, присыпанными лепестками роз. Здесь жили много поколений Талья.
— Думаю, палаццо Талья мне нравится больше, чем палаццо Регулаи, — заявила Челия, когда нас провели через ворота. — В нем есть подлинное изящество и элегантность.
— А также прелестные низкие стены, — подхватил Каззетта. — Которые так любят убийцы.
В ответ Челия продемонстрировала ему два пальца:
— Не каждый планирует вас убить, стилеттоторе.
Каззетта лишь вскинул брови, словно услышал детский лепет. Затем Челия упорхнула внутрь, и я последовал за ней, оставив Каззетту сливаться с тенями снаружи, следить за прибывающими и уходящими, считать людей и заниматься всеми теми мрачными вещами, для которых ему требовалась эта информация.
В стенах палаццо скрывались изысканная мозаика и тайные сады, места, где, по слухам, часто уединялись влюбленные. Сияние ламп заливало огромные залы и балконы, комнаты были полны людей. Куртизанки сверкали, их подкрашенные губы и подведенные глаза обещали мастерское удовольствие. Профессионалки непринужденно смешивались с не столь знатными дамами, которые занимались тем же самым, но ради связей, а не нависоли.
В одном куадра актрисы в скандальных нарядах и актеры с гульфиками, набитыми до размеров дынь, исполняли страстную пьесу, которую специально для Апексии написал Дзуццо, теперь стоявший сбоку и беззвучно повторявший реплики; его руки то дергали окладистую седую бороду, то дирижировали музыкальным сопровождением.
Вино меравезе д’аффриццо подавали в хрустальных кубках, изготовленных стеклодувами из Феррейна с большим трудом и за большие деньги — и с огромной осторожностью доставленных сюда.
Кроме мерайского посла, здесь собрались послы множества городов-государств и королевств, герцогств и княжеств, каждый из которых смотрел на прочих, как подозрительный пес, пытаясь понять, кто с кем беседует, кто приобретает союзников и кто наживает врагов. Кажется, герцог Савикки улыбнулся мастеру гильдии ткачей? А посол Шеру слишком долго беседовал с супругой посла Чата?
Так оно и шло, в вихре блеска, смеха, песен, музыки, алкоголя и спетакколо45, и конечно же, поскольку мерайцы любят считать себя покровителями искусств, здесь было множество известных художников и скульпторов. Здесь был Касарокка, написавший портрет Челии; он выглядел юным и одиноким, несмотря на уважение, которое все ему выказывали. Здесь был Мадрасалво, с новым любовником в костюме одной из фат Калибы, с красиво накрашенным лицом. Юноша посылал воздушные поцелуи послам, чем очень сердил Мадрасалво.
— Он вечно ревнует, — заметила Челия. — Не знаю, зачем Мадрасалво приводит их, если это всегда кончается ревностью.
И конечно же, здесь были архиномо Наволы, не вся сотня, но многие представители гильдийских имен и банка мерканта. Здесь была госпожа Фурия, раздраженная тем, что посол вынудил ее оставить хусского телохранителя снаружи, точно так же, как остался снаружи Каззетта вместе с нашими стражниками и Аганом Ханом. Впрочем, Филиппо указал на девушку, которая сопровождала Фурию, на рабыню-танцовщицу из Зурома, по его словам обученную убивать шпильками, что удерживали ее прическу.
— Что за восхитительный способ отправиться к Скуро! — воскликнул Филиппо. — С такой красоткой сверху, дергающей своими чудесными танцевальными бедрами, загоняющей тебя, как лошадь, доводящей прямо до кульминации Калибы, а потом... Хлоп! Глаза! Твои глаза! Ай! Твои глаза лопаются! И ты отправляешься прямиком к Скуро! — Он рассмеялся, довольный, и отсалютовал девушке хрустальным кубком. — Ай, пусть забирает мои глаза. Если она будет последним, что я увижу, меня это полностью устроит.
Но я не смотрел на рабыню, потому что рядом с ней стояла Фурия — и Фурия глядела на меня, салютуя мне с кривой ухмылкой. Я отвернулся, покраснев, не зная, как понимать смесь страха и желания, которые она во мне возбуждала. Без сомнения, ее облик вызывал желание: туго зашнурованный корсет, изгиб грудей, между которыми сверкал именной золотой медальон, а выше — зеленые глаза, такие злобные, что я как будто хлебнул мышьяка.
Как можно одновременно быть такой красивой — и такой ужасной?
Я сбежал из куадра, подальше от самоубийственных рассуждений Филиппо о страсти, и направился к комнаты, где гости играли в карталедже и пальчиковые кости, что разорили архиномо Талья, и где возбужденные игроки ставили амулеты на удачу и богатство, как было принято, когда Амо сиял выше всего в небесах. Я заметил игравшего в кости Пьеро — уже пьяного, раскрасневшегося, кричащего и хохочущего.
— Амо озарил мой путь к Фортуне! — заорал он после удачного броска, и все возликовали.
Казалось, он хотел позвать меня присоединиться к нему, но раздался очередной вопль, когда кости вновь выпали в его пользу, и он отвернулся, крича, что следующий год принесет ему удачу.