— Конечно, с умеренностью, — раздраженно ответил Гарагаццо. — Безумие есть безумие, но жизненные чувства, которыми Амо наделил глину Арго, не следует презирать. Амо желал — и человек желает. Нет греха в том, чтобы любить красоту.
— А если красоте это не нравится?! — пылко спросила Челия.
— Ай. Умная девочка. Но этим вопросом вы поймали лишь ветер, пусть сами того не понимаете, — сказал Гарагаццо. — Это проблема красоты, а не женщин. Урок Эростейи заключается в том, что красота всегда была одновременно благословением и проклятием. Не важно, что у вас между ног. Если вы красивы, вас будут преследовать и желать, мужчина вы или женщина.
— И все же история Эростейи — о преследуемой женщине, а не о мужчине, — возразила Челия.
Гарагаццо нахмурился:
— Фаты свидетельницы, ну вы и упрямы.
— Она такая, — согласился отец с легкой улыбкой. — Но как насчет ее аргумента? Эростейя действительно была женщиной, которую преследовали Скуро и Амо. Не мужчиной.
— Из текста ясно следует урок о красоте, — настаивал Гарагаццо, — а не о том, какого она пола.
— Я редко слышу, чтобы армии насиловали мальчиков и мужчин, — заметила госпожа Фурия. — Но часто слышу, что армии насилуют девочек и женщин.
— Бывает и так и этак, — проворчал Сивицца. — И так и этак. — Но вид у него был озадаченный.
— Верно, бывает, однако логика Плезиуса требует, чтобы мы собрали много рассказов, а не один. Лишь собрав много рассказов, мы сможем выявить закономерность — и, быть может, истину.
Челия кивала, ее глаза сияли.
— И сколько у нас женщин-архиномо? — продолжала Фурия. — Как часто мы говорим про матраномо, а не патро? Патрономо выступают и отдают картадечизи53 в Каллендре. Не матра.
— Для мужчин естественно стремиться к власти, — ответил калларино. — Для женщин естественно заботиться. Сфера мужчины — политика и война. Сфера женщины — финансы и дом.
Фурия вскинула брови:
— Значит, я противоестественна?
— Вы... — Калларино осторожно вытер рот, — уникальны.
Фурия фыркнула.
— Как дипломатично. Теперь я понимаю, почему вы возвысились в Каллендре.
— Я возвысился, потому что рассуждаю разумно.
— Разумно... — Глаза Фурии сузились. — Я предлагаю вам Закономерность Плезия, но вы ее игнорируете. Вот ваша разумность. И потому давайте поищем другую. — Она повернулась, и сперва я решил, что она заговорит с Челией, но вместо этого она обратилась к Ашье, стоявшей в стороне, следившей за столом и обслуживанием. — Давайте спросим рабыню Девоначи. Никто не станет отрицать, что она бороздит предательские моря мужчин. Быть может, ей удастся убедить вас в том, в чем не смогла я.
При ее словах мы все напряглись. Лицо отца опасно помрачнело.
— Мою рабыню?
— Разве она не сфаччита?
Рука Агана Хана легла на рукоять ножа. Гарагаццо и калларино встревоженно переглянулись. Бокал Сивиццы замер на полпути к губам. Взгляд Челии заметался между Фурией и моим отцом. Служанка Силкса скрючила отравленные пальцы, словно когти. Фурия, совершенно не встревоженная, взяла кусочек угря и положила в рот. Увидела, что все мы уставились на нее, и перестала жевать.
— Да бросьте. К чему эта педантичность? — Она взмахнула щипцами для еды. — Разве Ашья не носит на щеках три-и-три?
— Сиана, — осторожно начал калларино, но Фурия презрительным взглядом заставила его умолкнуть.
— Прекрати, жирный угорь. Я торгую чужими страданиями. И не боюсь говорить откровенно. Ашья помечена. Ее купили — и купили с определенной целью. Мужчин покупают, чтобы те трудились и сражались. — Она закинула в рот угря. — А женщин — чтобы трахать.
— Пусть Скуро выжжет тебе глаза... — начал отец.
— Сфай, Девоначи! — насмешливо перебила Фурия. — К чему так злиться? Разбей зеркало, если хочешь, но истина никуда не денется. Спроси свою рабыню, что она думает. Вон она стоит в стороне, пока мы едим. Спроси сфаччиту, что за моря она бороздила. Может, ты, Девоначи, и влюбился в сфаччиту, но это не меняет...
Аган Хан поднялся, обнажая клинок:
— Видят фаты, Фурия, вы зашли слишком далеко...
Он умолк, когда стоявшая позади Ашья коснулась его плеча.
На ее лице, вместо ожидаемой ярости или обиды, была лишь безмятежность.
— Все в порядке, — сказала она, мягко заставляя его сесть обратно. — Прошу, не обнажай сталь, старый друг.
Она взмахом велела нашей служанке Сиссии принести кресло и поставить у стола рядом с моим отцом. Села и посмотрела на Фурию.
— Мои щеки действительно помечены, — сказала Ашья. — И я действительно рабыня. И, — она взяла отца за руку, переплела свои пальцы с его пальцами, — мир мужчин — действительно опасное море для женщины. Тут вы совершенно правы.
Фурия едва заметно улыбнулась.
— Итак, сфаччита, ты все-таки знаешь свое место. А то я засомневалась.
Отец побагровел, но женская рука сдержала его. Ашья осталась совершенно спокойной.