По пути он выцепил взглядом кроссовер Шуры, отчего едва не взвыл. Надежда, что Шура разминулась с бедой, упрямо теплилась в душе. Подошёл, заглянул в окна с тупым желанием увидеть жену, спокойно сидящую за рулём. Естественно, машина оказалась закрыта, Шуры не было, зато на заднем сидении валялся жёлто-красный плюшевый попугай Кирюшки – Игнат запомнил игрушку парнишки, которую тот таскал на вокзале, когда он провожал Любу из Кандалов.
Проскочил ограждения, ткнул корочки в лица ребятам из оцепления, те расступились, предоставив возможность старшему по званию пройти, куда требуется. Махнули рукой в сторону импровизированного «штаба».
– Ты мне своё удостоверение Санта Клауса не тычь, – вызверился майор на Калугина, когда тот подошёл к старшему с требованием доложить обстановку.
Вокруг суетились служивые, подбегали гражданские, кто-то отводил в сторону бесконечных родственников потенциально пострадавших, которые просачивались в закрытую зону, как вода сквозь решето. Тот же майор разразился отборной бранью, когда рядом материализовалась корреспондентка – молоденькая девчонка с задорным хвостом на голове. Журналистку оттащили в сторону под аккомпанемент офицерского мата, после чего майор снова посмотрел на Игната.
– Что у тебя? Говори быстро.
– Жена. – Игнат посмотрел в сторону оцепленного здания.
– Точно? Четыре этажа вывели. Остался только цокольный, супермаркет.
– Скорей всего, на связь не выходит, – поморщившись, ответил Игнат.
Как же он хотел ошибаться! От всей души желал одного, чтобы Шура была среди эвакуированных, где-то там, в толпе, с потерянным телефоном, чтобы телефон Любы попросту сел – стечение обстоятельств. Совпадение. Попугай на заднем сидении белой машинки и вовсе почудился. Галлюцинация!
– Ясно, – только и кивнул майор, однако, выставлять Калугина не стал.
Велел сидеть тихо, не отсвечивать, на порыв Игната отправиться в супермаркет самому, ответил затейливыми оборотами речи, в конце добавив:
– Привыкли там, у себя, шашками махать, а у меня здесь бабы, дети, старики. Переговорщик уже работает, если понадобится, пойдём на штурм, но, скорей всего, уговорим сопляка.
Выяснилось, что стрельбу поднял некто девятнадцати лет от роду. Юнец, который получил лицензию на покупку оружия, после чего отправился восстанавливать справедливость по градации своего больного мозга.
Убрать зачинщика тихо, без шума и пыли, возможности не было. Парень нацепил взрывчатку, грозя взорвать всё в округе к известной матери. СМИ выдали информацию, что это муляж, дабы не поднимать лишней паники и не будоражить взбешённое общественное мнение.
«Сколько это может продолжаться?», «власти бездействуют», «силовики отмалчиваются», – неслось из каждого утюга.
«Очередная жертва буллинга или продуманный террорист?» – вопрошали журналисты, наигранно озадаченно глядя в камеры.
В один миг тягучая атмосфера неизвестности замерла, преобразовав воздух в вакуум, застыла, словно природа за секунду до атомного взрыва. А после люди, как частицы броуновского движения, задвигались в хаотичном порядке, тем не менее, Калугин ясно видел происходящее. Ребят в чёрной форме, основная работа которых была скрыта от любопытных глаз. Оцепление, которое активировалось, сменив расслабленные жесты на жёсткое оттеснение зевак. Появившиеся, словно из ниоткуда, ряды карет скорой помощи, реанимации, пожарных машин. Бумажный стаканчик из-под растворимого кофе, одиноко стоявший там, где несколько минут назад находился матерящийся налево и направо майор.
Звук и запах взрыва, бегущие в панике люди, нечеловеческие крики, распахнутые двери торгового цента, врачи скорой, бойцы в чёрной форме, плач, вой сирен спецтранспорта – всё смешалось в единую, гудящую какофонию.
Игнат ясно вылеплял картину происходящего. Отчётливо понимал, что происходит, куда следует направляться ему, следовал профессиональным рефлексам, выработанными годами.
Он заметил Шуру, вернее – русую косу, свисающую с носилок, и белый кроссовок на ноге, вторая была разута, почему-то даже без носка. В необъяснимом порыве дёрнул ворот рубашки, вырвав пуговицы с корнем, распахнул грудь до середины – ни жара, ни холода не почувствовал. Больше ничего не видел, лишь ступню, какого-то черта без носка. Почему? Почему без носка? Дался ему этот носок!
Рванул за врачами и был остановлен парнем в чёрном. В прорези для глаз балаклавы узнал глаза, которые вряд ли перепутал бы с чужими, даже находясь в состоянии полной невменяемости, а Калугин был вменяем, с ясным, как никогда, сознанием. Точно такие же глаза он видел каждый день в зеркало, только старше на десяток лет. Олег…
– Вынеси, – кинул Олег, всучив орущего ребёнка Игнату.
