О том, что в его руках оказался ребёнок, Игнат понял не сразу. Маленькое существо было покрыто кровью от светленькой макушки до ботиночек, извивалось и надсадно орало. Кровь не могла принадлежать этому ребёнку, кому угодно, только не ему. После потери такого количества, маленькое тельце не смогло бы издать ни звука, а оно дёргало ногами, визжало, пыталось драться. К тому же, никто не тронет жертву без предварительного осмотра врача, значит, кровь чужая…
– Не плачь, – машинально пробормотал Игнат, стараясь одновременно удержать малыша и не выпустить из виду бригаду, которая занималась Шурой. – Скоро мама придёт.
На этих словах ребёнок зашёлся в оглушающем визге. Игнат в это время выскочил на улицу, машинально протёр мордашку своей ноше. С леденящим ужасом узнал в мальце Кирюшку – сына Любы. Кровь её?..
Кирюшка вдруг замер, напрягся всем телом, а потом расслабился, издавая лишь нервные всхлипывания. Игнат посмотрел вниз, маленькая ладошка обхватила нательный крестик на груди Игната – старообрядческий, отличающийся по виду от современного православного. Такой же был на груди Любы – скорей всего, знакомое изображение успокоило ребёнка.
Спешным шагом, стараясь не пугать Кирюшку, Игнат подошёл к скорякам, которые неслись навстречу мужчине с окровавленным ребёнком на руках. Малыш зажал в ладошке крестик, всем видом показывая, что не выпустит его. Недолго думая, Игнат отцепил каучуковый шнурок, на котором держался крест, отдал малышу – ему божья помощь была нужнее, если она вообще существует, помощь эта. И передал Кирюшку врачам.
В карету реанимации Игната не пустили, положив огромный болт на его «удостоверение Санта-Клауса», быстро проговорили номер госпиталя, куда доставят пострадавшую, и были таковы, на прощание мигнув стоп-сигналами.
Игнат потёр сухие глаза, надавил ладонями на них, одновременно дёрнув себя за волосы. Неудачная попытка выбраться из кошмара, наподобие знаменитого барона Мюнхгаузена, только тот тянул себя из болота, а Игнат из реальности, где пребывал уже сутки.
Невозможно долгие сутки. Двадцать четыре часа. Одна тысяча четыреста сорок минут. Восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд. И ни одного вздоха облегчения.
Поначалу было проще. Приходилось ехать, догонять, искать, задавать вопросы, добиваться ответов, решать, а потом наступила звенящая пустота. Игната окружала ледяная пустыня. Апокалипсис.
Вокруг Игната были люди – много, иногда слишком. Первым примчался лично генерал, тому позвонил Олег, коротко рассказал о жуткой встрече на ступенях торгового центра. Степан Миронович дослушивал новости уже сидя за рулём автомобиля, вдавливая педаль газа в пол.
К тому времени Игнат успел выяснить состояние Александры Александровны Калугиной – тяжёлое. Мельком увидеть Любу, вернее то, что считалось ею – бледно-жёлтое создание на каталке не походило на человека, тем более на женщину, которую он помнил. Состояние врачи озвучили, как «крайне тяжёлое», больше ничего не сказали, волшебные корочки не помогли.
К тому времени, когда отец нашёл Игната, тот успел решить вопрос с транспортировкой Шуры и Любы в одну из лучших, ведомственных клиник города. Естественно, власти города заявили, что пострадавшим будет оказана лучшая из возможного медицинская помощь. Конечно же, она оказывалась. Только зачастую «лучшая помощь» зависит не от оборудования, квалификации врачей или удачи, а от скорости оказания этой помощи – с последним были объяснимые проблемы.
Пока Калугины, вслед за санитарными вертолётами, добрались в ведомственную клинику, собрав все возможные пробки, Шуру и Любу отправили в операционные. К тому времени у проходной госпиталя стояла мать, держа пакет-майку с эмблемой супермаркета, как назло – из сети, где произошёл взрыв.
– Что здесь? – коротко спросил отец, кинув взгляд на набитый пакет.
– Полотенце, мыло, шампунь… волосы у Шуры… коса, – пробормотала мать, пряча слёзы. – Придёт в себя, помыться захочет.
– Ай, – отчаянно махнул рукой отец. – Отдай вон, – кивнул он в сторону сына и поспешил к охраннику.
«Шампунь… волосы у Шуры… коса», – билось в голове Игната набатом.
«Волосы у Шуры… коса», – отдавалось в висках.
«Коса», – звенело в ушах.
– Как я жить буду, мам? – спросил Игнат, когда упал на мягкий диван для посетителей, через час гробового молчания. – Как?
– Вы раньше времени девку мне не хороните, – рявкнул отец. – Крепкого верой рода она. Выдюжит.
Игнат промолчал, мать вздохнула, перекрестилась двуперстием, если бы Игнат был в состоянии генерировать хоть какие-нибудь эмоции помимо страха и отчаяния, он бы удивился. Елена Андреевна была из древнего староверского рода, который корнями уходил в шестнадцатый-семнадцатый век, но в набожности никогда замечена не была.
– Ты Ермолину сообщил? – после минутного молчания спросил отец.
Нового родственника он называл исключительно по фамилии, словно не было у него ни имени, ни обозначения – сват. Ермолин, и всё на этом. Уважение выказывал или пренебрежение – непонятно. Игнат и не стремился понимать, как и не желал лишний раз общаться с тестем.
