Ближе к вечеру, в надежде, что его пропустят к Шуре, Игнат отправился в больницу. Можно было потыкать корочками в нос медицинскому персоналу, подключить связи – одного звонка достаточно, чтобы Калугину поставили койку рядом с кроватью жены, но вмешиваться туда, где он ничего не понимал, зато работали профессионалы, он не видел смысла. Своими хаотичными порывами, суетой Игнат лишь создал бы людям лишние проблемы. Уж кто-кто, а боевой офицер отлично понимал, что взрыв от прыжков на минном поле дебиловатого барана, заберёт жизни не только бестолкового полорогого, но и тех, кто рядом. Овцой Игнат себя не считал.
У лифтов, в просторном вестибюле с серыми мраморными полами, звякнул телефон. Не успел он посмотреть, кто пытался позвонить, как из разъезжающих дверей лифта вышла Ритка. В этот раз привычная, понятная, именно такая, какой была для Игната без малого десяток лет. Элегантное пальто, дорогие аксессуары, бросающиеся в глаза украшения, яркий макияж. Жар-птица, голыми руками не возьмёшь.
– На ловца и зверь бежит, – пропела Ритка, выразительно помахав новой моделью смартфона: – Сорвался звонок.
– Что случилось? – застыл Игнат.
– Ничего неожиданного.
Ритка проплыла в сторону, показывая взглядом, чтобы Игнат шёл за ней. Остановилась у пушистого фикуса Бенджамина, точно такие же росли в загородном доме родителей Калугина, эти кустарники слыли почти не убиваемыми. Именно поэтому мать остановила на них выбор. Домашние растения она любила, но из-за работы, детей и мужа полноценно ухаживать не успевала. Игнат запомнил название почти дерева.
– Мне жаль, – проговорила Ритка, хоть ее тон совершенно не соответствовал внешнему виду. – Твоя жена потеряла ребёнка.
Игнат кивнул. Что он мог ответить? Именно этого он ждал, именно об этом просил… Так какого беса боль растекается по телу, лопаясь раскалённым пузырьками с кипящим оловом? На мгновение потемнело в глазах, он едва не покачнулся, но всё же остался стоять прямо, позволив себе единственную слабость – на секунду зажмурить глаза. Вдруг заклинание раннего детства: «закрою глаза и всё исчезнет», сработает?
– Уверена, тебя утешит то, что так решила природа, не мы.
– Что ты имеешь в виду? – не до конца понял Игнат.
В висках мелко стучали молоточки, причиняя острую боль и грозя разорвать голову к чертям собачьим на миллион мелких кусков.
– Если просто: самопроизвольный выкидыш. Подробней объяснит дежурный врач.
– Понятно, – глухо ответил Игнат и замолчал.
Ритка постояла рядом, так же молча. Вероятно, у неё были заготовлены дежурные слова утешения, наверняка, она знала, как донести плохую весть мягче, найти именно ту формулировку, которая облегчит страдания родственников, но Игнату не нужна была пустая болтовня, Ритка же точно понимала, в чём бывший любовник нуждался, а в чём нет.
Она развернулась, сделала несколько шагов в сторону выхода, остановилась, обернулась, посмотрела в упор на Игната и спросила:
– Калугин, а ты какому богу молишься?
– Такому же, как ты, – ответил он. – Тебе зачем?
Ритка считала себя православной – никонианкой, как называли их последователи русской старообрядческой церкви. Рита в едином порыве с половиной населения страны красила яйца на Пасху, поздравляла с Рождеством Христовым и пару раз за жизнь ныряла в прорубь на Крещение.
– Думаю, что это за боженька такой милосердный у тебя. Грешил в хвост и гриву ты, а расплачивается девочка. Он только к мужикам благосклонен или в принципе, чем больше человек говно, тем он к нему добрее? – горько усмехнулась Ритка.
Смерила взглядом молчащего Игната, ткнула пальцем без маникюра по экрану телефона, поднесла к уху, защебетала:
– Зайчик, я освободилась. Ты меня ждёшь? Ах, водитель! Балуешь, балуешь, я ведь так и привыкнуть могу…
Застучали каблуки по мрамору, унося стройную фигуру яркой брюнетки, которая покачивала бёдрами не передвигаясь, а почти вальсируя по просторному вестибюлю одной из крупнейших ведомственных больниц, где она спасала жизнь за жизнью, поглощая тонны паршивого кофе.
На пятом этаже Игната ждало две новости. Шуру через несколько дней планируют перевести в обычную палату, семья может надеяться на санитарок, но лучше нанять профессиональную сиделку. И Люба, вопреки прогнозам врачей, оставалась жива.
На стуле в ставшем привычным, почти родным холле, сидел Пётр, опустив седую голову, и методично покачивался вперёд-назад, шевеля губами – молился. Игнат, как никто знал – под огнём не бывает атеистов. Пётр Барханов сейчас был в своём окопе, под собственным шквальным огнём. В личном аду.
С шумом открылась дверь реанимации, оттуда буквально вылетел уже знакомый Алексей Викторович. Проигнорировав посетителей, он широко зашагал вдоль коридора, на ходу извилисто выражаясь. Рядом семенила врач или медицинская сестра – Игнат не разобрался. Молоденькая блондинка слушала завихрения трёх известных корней, выражаясь по-научному «обсценной триады».
