И всё-таки Игната корёжило от происходящего. Вспоминалось впитанное с молоком матери: детей Бог даёт. Любые здравые, покрытые коростой циничности истины не могли пересилить воспитание, те самые глубинные корни, которые и заставили его искать жену среди «своих».
Шустрая Лена времени даром не теряла. Всё разузнала, организовала, оттащила разваливающегося на глазах Петра в опеку, сидела рядом, пока тот заполнял бумаги, разговаривала, доказывала, пару раз поругалась вдрызг, однако Пётр Барханов всё же получил временную опеку над внуком.
Правда, в случае, если Люба не выкарабкается или останется глубоким инвалидом, вопрос с Кирюшкой встанет снова, в этот раз ребром. Дедушке с бабушкой постоянную опеку могут не дать. Один старый, другая прикована к постели вследствие инсульта, к тому же старики живут в богом и чёртом забытом селе, ещё и сектанты какие-то…. Старший брат Любы, живущий в Европе, не мог не то что оформить опеку, но и приехать на родину. Накуролесил по молодости – теперь расхлёбывал. Младший рвался изо всех сил, но отдадут ли ребёнка за границу, в Австралию – вопрос открытый.
Родители бывшего мужа открестились от внука с ещё большим рвением, чем их сын. Они уже немолодые, немощные – аж за пятьдесят годков перевалило. Да и внук скоро от снохи родится, помощь нужна будет. Не потянут они Любиного сына, никак не потянут.
Оставались Фёдор с Полиной, которым потерять ребёнка, крещеного в их согласии – смерти подобно. Игнат с Шурой, да Николай с Леной, на худой конец – Михаил с Мариной. Михаил хоть и инвалид, но дееспособный, с постоянным доходом, жена его тоже подходила по всем статьям.
Решили, что ШПР пройдут все Калугины, документы соберут тоже. Лишним не будет точно. Дитя из своего согласия по детским домам маяться не станет, тем более – в чужой вере воспитываться. В идеале, конечно, Фёдору с Полиной забрать бы Кирюшку – всё-таки многодетная семья, ребёнок не чудо чудное, диво дивное, как для Игната, но и Игнат задумывался о такой возможности. Одного ребёнка Бог забрал, второго дал?
Подвис вопрос с Кирюшкой, как с жизнью и смертью Любы. Благо, забирать после больницы было куда. Нашлось у Николая место для второй детской, Полина вызвалась помочь на первых порах, а потом…
О «потом» старались не думать.
Игнат выбрался из машины, посмотрел на серое небо, вдохнул морозный воздух. Помимо обычного запаха мегаполиса ясно чувствовался аромат снега – острый, щиплющий. Прошёл по знакомой территории, ступая по асфальтированным дорожкам, мимо лавочек.
Быстро и беспрепятственно поднялся на нужный этаж, охранник лишь кивнул, увидев знакомое лицо, зная наверняка, что у посетителя имеется постоянный пропуск.
Зашёл в палату с белой дверью и выбитой цифрой «пять».
– Привет, – засияла та, что сидела на медицинской кровати с поднятым подголовником.
– Привет, – улыбнулся в ответ Игнат.
Невероятное, ни с чем не сравнимое счастье видеть улыбку на осунувшимся личике. Пусть пока на совсем худеньком, однако уже с лёгким румянцем на нежной коже.
– Как дела? – продолжил он, сияя, как солнце в разгар лета.
– А что там, на свободе? – в тон ответила Шура, перекинув косу за спину.
Скольких трудов стоило Игнату сохранить волосы жены. Сначала мыл, потом расчёсывал сантиметр за сантиметром, снизу вверх, кропотливо, долго – потратил на это не один час. Боялся ненароком сделать больно, но не отрезать же такую красоту! Никому не доверил, какими бы профессиональными не были руки. Отчего-то было важно сделать это самому. Шура терпела, ни разу не пожаловалась на неудобства, боль, дискомфорт, иногда улыбалась, словно пыталась подбодрить мужа в его трудах.
– Зима, снегом пахнет.
– Снегом, – вздохнула Шура.
– Хочешь к снегу?
Игнат сел рядом, случайно бросил взгляд на всё ещё включённый экран планшета, который смотрела болящая. Страничка с ювелирными украшениями, видео на стопе. Вот только не покупка интересовала Шуру, а изготовление. Загорелась идеей сильнее прежнего, решила, как наберётся сил, пойти на курсы, раз обстоятельства сложились так, как сложились…
Шура, естественно, узнала о потери беременности. Информацию сгладили, детали опустили, но скрывать совсем нельзя, да и невозможно. И без того проводившая дни в молчании, она закрылась в себе, захлопнулась как ракушка. Смотрела на крашеные стены, в окно невидящим взглядом, прятала перекатывающиеся слёзы в изумрудной зелени глаз.
Игнат тогда много говорил, пытался утешить, но слова отлетали, как теннисные мячи от ракетки одинокого игрока – в никуда. Приехав следующим утром, он застал заплаканную жену с опухшими веками, потрескавшимися губами – следами многочасовых слёз, возможно, истерики, тогда как сил у неё едва хватало на то, чтобы самостоятельно справиться в уборной.
Сиделка наедине сказала, что врачам пришлось дать Шуре дополнительное успокоительное, а ведь её организм и без того был напичкан лекарствами по самую взлохмаченную макушку.
