Она вернулась на маяк, повязалась передником и принялась за дела. Вскоре печь уже заворчала, разгораясь. В котелке забулькала каша, запарил ароматный травяной чай. А в миске на столе появился лёгкий яблочный салат, заправленный мёдом.
Девушка чисто вымела комнату, вытерла пыль, стряхнула и перестелила скатерть, осторожно вытащив её из-под Эгля. И только после этого решилась будить наставника.
Она ласково провела рукой по седым волосам, наклонилась и чмокнула старика в макушку.
Эгль проснулся, заоглядывался и, заметив девушку, расплылся в улыбке. Потянулся, похрустывая, и поплёлся к рукомойнику в углу.
Ассоль тем временем накрыла на стол. Они перекусили кашей, салатом и чаем и принялись за Лонгрена, его тоже следовало привести в порядок и накормить.
Видеть отца в таком состоянии — беспомощным и беззащитным, как ребёнок, — Ассоль было невыносимо. В душе поднималась, словно донный ил, злость на того, кто сделал такое с ним. Неприятные и чуждые ей чувства пугали и угнетали тем, что приходится их испытывать. Человек, усыпивший её отца, сделал это походя, легко, без сомнений. Что и страшило больше всего. Ведь прежде Ассоль не приходилось сталкиваться с теми, кто позволяет себе решать за других.
Так думала девушка, когда, будто младенца, кормила отца с ложечки. Эглю же при этом приходилось размыкать Лонгрену челюсти, поскольку сам он не слышал и не понимал, чего от него хотят. Накормив отца, обтерев его мокрой тряпкой и надёжно укрыв, Ассоль проглотила слёзы (нет, она не будет плакать! не сейчас!) и решительно произнесла:
— Ну что, Эгль, будем искать гарпун?
Старик мягко взял её за руку, заглянул в глаза, в его взгляде она прочла вопрос и тревогу.
— Ты ещё не отказалась от этой затеи? — немного горестно проговорил он.
— И не откажусь! — заявила Ассоль. — Пока «серые осьминоги» в Каперне, у нас должна быть защита. Кто знает, вдруг ещё кому-то из их компании вздумается нанести мне визит. Я не сомневаюсь в твоей мужественности, Эгль, и что ты непременно встанешь на мою защиту, но… Я видела, как он движется. Это нечеловеческие скорость и сила. Мой бедный Лонгрен даже пикнуть не успел.
Эгль тяжело вздохнул, его доброе лицо закрывала сейчас завеса печали.
— Я всегда по мере сил старался беречь тебя, дитя, от грязи и злобы этого мира. Чтобы у мира был шанс. Потому что если в мире нет ничего чистого и прекрасного — мир обречён. Но… тьма опередила меня. И поселила в твоём нежном сердце страх. Мне лишь остаётся надеяться, что судьба сполна воздаст тому, — Эгль сжал кулак и потряс им в воздухе, грозя неведомо кому, — кто посмел сделать такое с моей Ассоль.
Но она мотнула головой.
— Нет же, не надо. Куда уж хуже — день за днём жить с такой темнотой внутри. Таких, как он, невзгоды и несчастья обозлят ещё больше. Пусть уж лучше в его жизни появится маяк, который укажет путь, высветит всё тёмное и неприглядное, чтобы он сам, увидев то, ужаснулся и постарался избавиться от таких черт.
Эгль обнял Ассоль:
— Как же ты добра. Пока я жив, я не позволю никому осквернить тебя, погасить твой свет.
— Спасибо, Эгль, — отозвалась Ассоль, глаза её щипало, а сердце заходилось в любви и благодарности. — Но гарпун мы всё-таки найдём.
Нашли и даже приладили таким образом, чтобы, если какой-то непрошеный гость вздумает явиться на маяк и, ничего не подозревая, распахнёт дверь, рыболовная снасть вонзилась бы ему прямо в живот. Сами же они будут ходить через заднюю дверь, о которой известно только им и Лонгрену, но тот спит и путешествовать пока не собирается.
Покончив с домашними делами, Эгль и Ассоль поспешили к общественным: он — открывать библиотеку, куда, впрочем, почти никто не ходил, она — выполнять поручение «серого осьминога».
И Каперна сегодня поразила Ассоль. Обычно шумная, полная той деловитой суеты, которая обычно свойственна приморским портовым поселениям, нынче Каперна была тиха. Редкие прохожие старались как можно быстрее пробежать мимо и скрыться в домах. Рабочие в доках таскали тюки, перебрасываясь тихими ругательствами. И даже завсегдатаи таверн сидели с постными и серьёзными лицами, молча опустошая бокалы.
По улицам щупальцами спрута расползался страх.
Лишь в заведении, что держал Хин Меннерс-младший, и куда Ассоль всегда заходила с большой опаской, обычно, чтобы уговорить подгулявшего Лонгрена идти домой, оказалось несколько пьянчуг, живо обсуждавших последние новости.
Сейчас за прилавком стояла жена Хина Милдрет и поэтому Ассоль отважилась и заказала чаю. Поставив чайник и чашку на поднос, она отнесла свой заказ к самому дальнему столику. Отсюда девушка почти не привлекала к себе внимание, но при этом отлично слышала, о чём говорят другие.
А разговор был занятный.
— Ей-ей, — твердил один пьяница, щуплый, щербатый, с нечесаными засаленными волосами цвета соломы, — пусть в моей жизни будут одни мели и рифы, если то сделали не «серые осьминоги»!
— Да нет же, — басил другой, громадный и рыжий, — «осьминоги» явились позже, когда бедняжка уже была мертвее мёртвого.
