— Максим где? — еле слышно произнесла она.
— Он не придет, — жестко сказал Виталий Михайлович.
Таня кивнула.
— Вы все ему о Кольке сказали?
— Твой узкоглазый так орал — в Нью-Йорке слышно было.
— И что?.. Что он сказал? — спросила она, по-прежнему уткнувшись взглядом в подол.
Виталий Михайлович еще раз окинул взглядом ее понурую фигуру. Он бы не узнал Таню — настолько она показалась ему взрослой, усталой, замученной женщиной. Казалось, что в ее волосах проблескивает седина. Но это беглый луч утреннего солнца, заглянув в палату, застрял в ее растрепанных волосах. Таня провела ладонью по голове, словно хотела стряхнуть солнечный блик, и робко подняла голову. Ее зеленые глаза смотрели настороженно, и в то же время в них была боль. «Бедная девочка, эк тебя судьба-то по башке твоей глупой настукала», — подумал Виталий Михайлович и, поймав себя на жалости, с досадой сказал:
— Знала бы, сколько грязи вылил на тебя твой ухажер.
— Он не ухажер… — прошептала Таня, и еле слышный звук ее голоса вызвал такое раздражение у него, что он почти выкрикнул:
— Хочешь сказать, что не спала с ним? И наркотики не глотала? Небось подстелилась под мразь в первый же день. Эх ты… Максим к тебе со всей душой, а ты за три копейки продалась.
Таня растерянно моргала, еще теснее сжимая коленями ладони, и только шептала: «Нет, нет, нет…». Виталий Михайлович остановился. Внезапно пришло к нему воспоминание из далекого детства. Как они с Максимкой как-то играли с девчонками в снежки. Как он, тогда еще подросток, сжал теплыми руками без варежек талый снег, размахнулся и кинул что есть силы так, что девчонка упала. Подбежав, он стал закидывать ее снегом, а она в бессилии только махала руками и повторяла эти свои «нет». Тогда он впервые поцеловал. Ее губы были твердыми и холодными…
— Ладно, — крутанул головой Виталий Михайлович, стряхивая воспоминания. — Я принес тебе вещи, деньги. Выпишут — езжай домой.
— А Максим? Он где? Дома? — с трудом проговорила Таня, ощущая, как горло сводит спазм.
— На работе, — спокойно сказал Виталий Михайлович, и в его голосе Тане почудился незнакомый, теплый оттенок. Таня подняла глаза. Он смотрел куда-то в сторону, и она опять опустила голову.
— Скажите ему… Скажите… — Таня с трудом справилась с комом в горле. — Я прошу у него прощения… Он… он… он лучше всех.
Виталий Михайлович окинул ее быстрым, но внимательным, чисто мужским взглядом. Словно почувствовав это, Таня еще больше сжалась. Он приподнял руку, и Таня отшатнулась, будто опасаясь удара. Он опустил руку на ее плечо, другой приподнял подбородок. Таня в ужасе отпрянула, закрыв лицо руками.
— Не трогайте меня… Пожалуйста…
— Да… — вздохнул он. — Выздоравливай, покалеченная. Я завтра зайду.
— Не надо, — вскрикнула она, опуская руки. Ее глаза расширились от ужаса.
— Так-так-так… — произнес он и, достав сигарету, закурил. Таня неотрывно следила за тлеющим огоньком. — Ты меня боишься? — спросил он после продолжительной паузы.
Таня не ответила.
— Боишься… — покачал головой Виталий Михайлович. — Неужели я такой страшный?
— Что со мной будет? — прошептала она, наблюдая, как он гасит сигарету о край блюдца. — Я ведь сирота, — зачем-то добавила она.
— Ты уже говорила, — оборвал он ее. — Не знаю. Мне наплевать. Я думал, если Максим в тебе что-то нашел, значит, ты чего-то стоишь. А ты с отребьем связалась. Дешевка, как все.
Он встал.
— Вы меня убьете? — срывающимся голосом выпалила она.
Виталий Михайлович опять сел на стул. Взял ее за руку. Она смотрела на него испуганными глазами.
— Дурочка, — ответил он, и взгляд его потеплел. — Винегрет у тебя в башке…
Он провел рукой по ее волосам. Она, вжав голову в плечи, ждала.
— Ладно. — Он снова прикурил, задумался. — Не боись, не тронет тебя никто. А если хочешь знать, Лысенко повесили без меня. Он же беременную убил. А это даже по бандитским законам — беспредел.
— Как это? Кого?.. — в ужасе вскинула голову Таня.
— Не хотел говорить, да ладно… — Виталий Михайлович вздохнул. — Хуже зверя выродок. Сова как узнал, что его хотят за убийства посадить, раскололся, показал, куда жену Пугача закопали.
— Жену?..
— Сожительницу. Он как из колонии вышел, к женщине прибился. Свой дом на окраине. Пугачу лишь бы где жить-спать, а ей ребенка захотелось. На пятом месяце заметил… Сова в свидетелях оказался. — Виталий Михайлович вновь резко раздавил окурок в блюдце. Его глаза излучали такую ярость, что Таня невольно отшатнулась. — Не хочу больше говорить. Такое и представить нельзя, что этот зверь со своей женой сделал… Газеты писали: он, мол, раскаялся, поэтому голову в петлю сунул… — Виталий Михайлович замолчал, погрузившись в свои мысли. Он сидел, отвернувшись.
Глядя на его поникшие плечи, Тане стало его жалко. Ей вдруг захотелось погладить эту сутулую спину, сказать что-нибудь ласковое и ободряющее, но она так и не нашла нужных слов.
