— А конкретнее?!
— А конкретнее — не твое дело, Ром.
— И все — таки… давай без оговорок, книга ты моя открытая…
Что? Книга открытая? А вот это ты, Ромочка, зря сказал. Горянову захлестнула сильная, бешеная, неконтролируемая ярость, она вскинула голову вверх:
— С субботы, Роман Владимирович! С суб-бо-ты! И прошу, Роман Владимирович, с сегодняшнего дня мне больше личных вопросов не задавать!
И Горянова, подхватив с дивана сумку и пакет, выскочила их кабинета. И вот куда подевалась вся ее любовь? Сердце бешено колотилось, хотелось разбить о Ромину голову что — нибудь большое и звонкое.
— Чего, шеф ругал за опоздание? — озаботилась Шапутко.
— Не — а! — Даринка широко и почти лучезарно улыбнулась. — Премию выписывал за выход в ночную.
Шапутко завистливо поджала губы:
— Большую?
— Что? — переспросила Горянова, пытаясь привести себя в чувство.
— Премию, говорю, выписал большую?
— А?! Даааа!!! Пять окладов!
— Блиииин! Чего же сразу — то не сказал, я бы за себя тогда в пятницу поработала…
— Ну! — Горянова похлопала подругу по руке. — Не переживай, Ир! Еще представится другой случай! Рома — то у нас редкостный…. мммму… трудоголик!
В кабинете у Савелова что — то упало.
— Чей — то шеф буянит?
— Так жаба, наверное, душит. Сама знаешь, какой у нас Ромочка прижимистый, а тут целых пять окладов! Вот и не может в себя прийти, родной. Платить — то по счетам все равно придется!
— Да! Умеешь ты, Горянова, деньги зарабатывать! Аж завидки берут!
Завирко появилась словно из ниоткуда. Она слушала горяновский треп внимательно и с каждым новым ее словом хмурилась.
— Дарина, — наконец тихо позвала подруга. — Я пообедать хотела. Составишь компанию?
— Какой обед?! Имейте совесть! — возмутилась Шапутко. — Она только пожаловала! И вообще, Ольга, до перерыва еще целых пятьдесят минут!
— Мне можно, Ир, — остановила секретаршу Завирко. — А Даринку все равно на Кровельникова вызывали, вот туда и поедет сразу.
— Ха! — сморщилась Ирка. — В таком виде поедет на объект? Не смеши мои лопатки. Там асфальта нет! Там стройка живая! А она в бежевой красоте на ногах и в платье за тысячу евро!
— А мы заедем переодеться, правда, дружок? — И Олька, подойдя к Даринке, нежно погладила ее по щеке.
Губы у Горяновой задрожали, и она с трудом удержала взявшиеся откуда — то слезы.
— Пойдем… — Завирко потянула девушку за собой. — На Кровельникова работы невпроворот.
Есть мужчины, которым трудно сказать «нет». Вернее, не совсем так. Ты говоришь им это однозначное слово, но они его словно не слышат, словно не замечают. Ты их в дверь — они в окно. Лев Борисович оказался как раз из таких. Твердый, последовательный, упертый и… очень — очень заботливый. Настолько заботливый, что просто — ух! Нет, не так — уууууух! Ушат холодной воды на заре. Бодро, лихо, мороз по коже и горячая волна потом, как награда…
Он довольно легко нашел Горянову вечером на стройке, когда девушка уже спокойно сидела в вагончике после всех пройденных на каблуках невидимых километров, после шумных и горячих совместных размышлений о перипетиях строительной судьбы и спокойно читала технический лист с недоработками, периодически усмехаясь. Вокруг у стола суетился редкий народец, человека четыре. Егоров, бесшумно зайдя в вагончик, стоял некоторое время в предбаннике, и Даринка сидевшая над документацией, не сразу поняла, что стала объектом самого пристального внимания.
— И что ты хочешь, Дарин?! — дымя в остаток, частил прораб Максим Сергеевич, привыкший к свободному обращению с Горяновой, ибо они не первый раз работали вместе. — Почти вслепую идем, без проекта. Ты видела тот проект? Видела?! Денег грабанули, а в исходе — пук! — а дальше по матушке, да так заковыристо, что невозмутимая Даринка даже брови подняла и хмыкнула — мол, запомнить надо. — Стены то ж, видела, — продолжал прораб, — по три раза перекрашиваем! Набрали студентиков в помощь, а они ж носить не могут ровно, безрукие! Чуть перенос какой — скол, али черточи. Поубивал бы! Да еще! Если бы и внутри все наше было, али твое, то дело! Я б и слова не сказал! Но на кой хер они еще начинку зала отдали «Пиону»? Вот зачем? Те ж бестолковые! С твоими работать — согласие одно, а с ними, — и Максим Сергеевич изобразил смачный плевок, — прибить охота! И таких рукожопых ведь поискать надо было! Один к одному! — и снова добавил заковыристое.
Горянова не удержалась, засияв улыбкой:
— Восхищаюсь я вашему словарному запасу, Максим Сергеевич, вот так ходила бы за вами и записывала на память, честное слово! Вы редкий талант!
— Ой! Лиса! Стелешь сладко! За что и люблю! — Максим Сергеевич, довольный похвалой, затушил окурок.
— А что касается «Пиона», — вздохнула Горянова, снова погружаясь в чтение, — что поделаешь, если у них в мэрии рука. Им тоже зарабатывать как — то нужно. А у вас деньги бюджетные, поэтому — сам бог велел своих пропихнуть.
— Им нужно! У них рука! — снова озлился прораб: — А у нас сроки!
— И у нас сроки, Максим Сергеевич! Мы с вами в одной лодке плывем. Так говорите, когда Николаев будет?
— В четверг!
