И я улыбаюсь. Слабо, неуверенно, но всё же улыбаюсь. Я оттаиваю, как зефир на солнышке - Игнат же здесь, он пришёл, глупо обижаться на него, глупо страдать. И неважно, где он был до этого. Сейчас-то он со мной.
Глупая, глупая Тая. Снова.
- Мой, - тихо-тихо шепчу я, обнимая его. Счастлива. В облегчении. Так, что плакать теперь хочется от совсем другого. Чтобы он никогда не уходил. Чтобы всегда был со мной. - Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...
- О! Данёк! - вдруг восклицает Игнат, когда видит Даню, и мы идём к нему. Он был в обществе «шлюшек», которые, очевидно, пытались утешить его, что я нашла себе другого парня. Тот же закатывает глаза и без конца улыбается, хотя видно, как ему скучно здесь. Да уж. Не чета вечеринкам Игната.
Девушки тут же приободряются, когда видят Игната. Андрейцева смотрит на него цепко, так, что я неосознанно крепче вцепляюсь в его руку и прижимаюсь к его боку. Мне вдруг становится резко страшно. До умопомрачения, до колик в животе. А ещё так хочется кричать - моё, моё, моё. Не трогать руками. Не смотреть.
Я держу его крепко, но осознаю, что поздно, когда замечаю, как Игнат облизывается, когда видит Андрейцеву и её свиту. Мне ещё страшнее. Я держу его крепче. Нет-нет-нет, пожалуйста...
Поздно.
- В какой же ты прекрасной компании, - сладко поёт Игнат, не отрывая взгляда от Андрейцевой.
Я кричу внутри, держу его, не отпускаю, но поздно-поздно. Господи, Тая, какая ты дура.
А в следующую секунду я уже не понимаю, как я стою рядом с Даней и цепляюсь за него, как за спасательный круг в бушующем море. Я боюсь упасть. Попросту боюсь упасть, обезжизненной, чтобы сломать себе шею. А так хотелось - о, как хотелось, наконец, почувствовать эту темноту, чтобы только не видеть этого.
Я даже не понимаю, как это происходит. Просто момент - и Игнат уже в компании этих девиц, совсем забыв про меня. Они пьют что-то, танцуют, смеются, а его руки так до боли знакомо шарят по бёдрам Андрейцевой. А я молчу, боясь даже слова сказать. А я уже умерла. Вот так вот просто. Снова. Мертва. Тошнит так, что, кажется, и правда сейчас вывернет. Только
Чёртов Игнат, когда ты уже прекратишь?!
Даня стоит твёрдый и надёжный, как скала. Не даёт мне упасть. Я молчу - потому что говорить нечего. Даня молчит тоже. Я не смотрю на него совсем, боясь увидеть это грёбанное сочувствие, которое так противно мне сейчас. Но я знаю, что он и не смотрит на меня. Он. Просто. Понимает. Меня. Понимает, чёрт возьми, когда мне нужно сочувствие, а когда и так тошнота у горла.
И когда я вижу, что Игнату плохо - совсем плохо от алкоголя, и он не может идти. Вот тогда я спохватываюсь. Потому что... кто, кроме меня, поможет дойти ему до дома? Его девицы?
Нет. Я. Это всегда была только я.
Даня на секунду меня останавливает - хватает меня за руку, когда я бешено подрываюсь к снова ставшему вдруг моим Игнату, и спрашивает с недоумением:
- Неужели ты правда хочешь это сделать? Помочь ему после этого?
И тогда я улыбаюсь так, словно я умудренная опытом женщина, а он маленький ребёнок, и мягко вырываю кисть. К Игнату. Мне нужно к Игнату.
- Любить - это принимать человека со всеми его достоинствами и недостатками, так ведь? - я опускаю взгляд, нетерпеливо кусая ноготь. - Иногда даже достоинство может препятствием - лишняя общительность, например. И... кто же тогда поможет ему, как не я? Я нужна ему. Всегда. Правда же?
И убегаю к моему Игнату.
Не будь дурой
В тридцать первое декабря всегда в душе появляется какое-то ожидание чуда. Так было и у меня - волшебное настроение заставляло носиться по дому с ёлочными игрушками и напевать «Новый год к нам мчится». Мама смеялась и тоже втихаря подпевала, готовя оливье. И нам обеим нравилась наша идиллия, не нарушаемая никем.
Пока не пришёл отец.
Он завалился под вечер - и я тут же поняла, что праздника не видать. От него несло вином, и мама тут же, как будто выключилась кнопочка от появления папы, закатила ему истерику. Которая сразу переросла в очередной скандал. Я уже не возмущаюсь и удивляюсь даже - просто хрустальный шар с оленями разбивается об пол, выпав из дрожащих рук. Драматично и так пусто, если честно.
Закрываюсь в комнате, игнорируя крики, потому что... а что я, собственно, могу сделать?
Отец уходит относительно скоро, и тогда я, когда крики стихают резко и как-то неестественно, решаюсь выйти из комнаты. Мама не плачет, она просто безучастно смотрит в одну точку, сложив игрушки в кучу на стол. Я сажусь рядом с ней и обнимаю её. Мы молчим.
Внезапно звенит звонок в дверь. Мы переглядываемся - а вдруг снова отец? Мама, закусив губу, пошла проверять, кто там, но я опередила её и первая посмотрела в глазок. И правильно сделала. Потому что там Игнат. Пьяный Игнат. Я даже в глазок вижу его ошалевшие глаза и то, как он жадно прикладывается к бутылке. Я, закусив губу, с сомнением смотрю на маму и мнусь, не зная, как поступить.
- Ну что, кто там? - почему-то шепчет мама, а потом откашливается.
- Не папа, - качаю головой я и снова смотрю в глазок. Через секунду вздрагиваю от пронзительного звонка.