— Ахмет, не будь таким нетерпеливым, — капризно скривила губы царевна. — Гаурдак от нас никуда не денется… или мы от него… а подобная возможность предоставляется иногда раз в жизни! Разве это не прекрасно — путешествовать по Белому Свету, узнавать про другие народы, про их культуру и диковинные обычаи!
— Ну… если ты так полагаешь… — развел Амн-аль-Хасс пухлыми руками, соглашаясь[94].
— Значит ли это, что ваши величества и ваше высочество принимают мое приглашение?
Иванушка мог бы поклясться, что в голосе Тиса прозвучало не только удивление, но и облегчение, и в честной душе его моментально вспыхнула непрошенной искрой неприязнь: «Думает задобрить нас… подлизаться… минуты бы лишней здесь не оставался!.. Надеюсь, Сеня знает, что делает».
— Принимают, принимают, — с преувеличенным энтузиазмом кивнул Олаф, за несколько недель научившийся полагаться на хитрость и чутье лукоморской царевны, и даже попробовал изобразить на зверски нахмуренной физиономии умиротворение и простодушие[95].
— Но у нас есть одна просьба, ваше величество, — будто спохватившись, Серафима вскинула на короля озабоченный взгляд.
— Да, конечно, любая, вы мои гости, — расползлась по бледному лицу галантно-непроницаемая улыбка придворного со стажем.
— Ее высочество Эссельте хотела бы присоединиться к нам, я это знаю совершенно точно, — заговорила было царевна, но нерешительно смолкла, точно в ожидании отказа.
— Я был бы только рад, — дружелюбно сообщил король и устремил на гостью выжидательный взгляд: что дальше?
— Но, видите ли вы, ваше величество… дело в том, что ее состояние вызывает у нас опасение… — продолжила Сенька. — Поэтому, если бы было возможно отправить с нами… вернее, с ней, вашего самого лучшего и самого опытного придворного знахаря, во избежание неприятных неожиданностей, так сказать… ну, вы понимаете…
Тис понял.
— И я даже догадываюсь, кого вы имеете в виду, — улыбка его неуловимым образом потеряла даже ту немногую любезность, которую ему удавалось вкладывать в нее до сих пор.
— Ваша проницательность иногда просто пугает меня, — сконфуженно зарделась Серафима.
Король усмехнулся.
— Ваше высочество мне льстит. Насколько мне известно, у вас есть кого бояться, кроме раненого усталого старика.
— Так значит, лекарь Фикус станет сопровождать ее высочество Эссельте Златокудрую в прогулке по Атланик-сити? — поставил вопрос ребром лукоморец, потеряв терпение от придворных маневров, всё больше напоминавших ему танец с саблями.
— Да, конечно, — искусно скрыв усмешку в адрес нетерпеливой юности, кивнул Тис. — Ему передадут мой приказ, и он присоединится к вам — как лекарь. Гидом же выступит мой сын, принц Рододендрон. Если бы не болезнь, я сам был бы счастлив познакомить вас со столицей моего королевства, но увы…
— Доброта вашего величества не знает границ, — с благодарностью сложил на груди руки калиф.
— Как говорил мой дед, иногда даже очень маленькое проявление доброты может иметь очень большие последствия, — куртуазно склонил в ответ голову король. — Желаю приятной прогулки.
Приятная прогулка началась сразу поле обеда.
Еще в столовой комнате — небольшом, увешанном натюрмортами и сценами охоты зале — антигаурдаковской коалиции был представлен молодой человек лет двадцати пяти, со светлыми волосами до плеч, серыми глазами и надменной физиономией, которой он время от времени, словно спохватившись, старался придать любезное выражение. Попытки его вознаграждались успехом, как правило, минут на пять, не больше, а потом тонкие и правильные черты его как-то незаметно, сами собой возвращались в более привычное им положение.
Улыбка на тонких, снисходительно изогнутых губах атланского принца расцветала широко и привольно при виде лишь одного человека из дружной компании, но и ту каждый раз он спешил упрятать за краем бокала или поднесенной ко рту вилкой[96].
И только при взгляде на Эссельте в отстраненно-насмешливых глазах наследника престола появлялось нечто, похожее на неподдельный интерес.
Когда трапеза была окончена, гости и хозяин вышли во двор, где их уже ожидала открытая коляска, конюхи с оседланными конями в поводу и Фикус. Королевский медик теребил в руках походный саквояж со снадобьями и нервно переминался с ноги на ногу — то ли готовый по малейшему сигналу бежать впереди кавалькады, то ли в противоположную сторону.
Но сигнала не поступило, и с видом великомученика лекарь взгромоздился на шелковые подушки между Серафимой и Кирианом напротив принцессы — и пренебрегшего приготовленным для него жеребцом Агафона. Примеру друга едва не последовал Олаф, но последней каплей, удержавшей его от этого решения, стала язвительная ухмылка Рододендрона, хоть и дипломатично — и очень благоразумно — обращенная к розовым кустам вдоль дороги.
Крякнув решительно, словно шел на абордаж, а не на конскую спину, отряг водрузился в седло, поправил топоры за спиной и по бокам, ободряюще похлопал по холке едва не присевшего коня[97] и гордо приосанился:
— Ну, и где тут ваши эти… доско…примечательности?
Губы Рододендрона предательски дрогнули и сжались.
