— Стойте… Но ведь если мой отец — Дуб… Король Дуб… то это значит… это значит… — слова чиновника сошли на нет, словно камень, катящийся с горы, уперся в забор.
— Это значит, что мать ваша… мать вашу… — проникся в кои-то веки щекотливостью ситуации миннезингер и принялся за подбор подходящих выражений, смело соперничая тактичностью с Иванушкой.
— Да что вы такое говорите про мою мать!!! — побагровел хозяин дома, вырвался из рук принцессы и вперил руки в бока. — Если она однажды оступилась, обманутая каким-то мерзавцем, это не значит, что я позволю каждому проходимцу болтать про нее всякую пакость! Хоть король, хоть не король!!!..
— Так ты знаешь?!.. — опешила гвентянка. — Про… э-э-э… свое… происхождение?.. Вне брака?..
— Я — законный сын Кедра и Рябины из Красной Стены! — гордо откинул голову атлан и, кажется, даже стал выше. — И не надо меня путать с этим ублюдком Анчаром!
— Что?..
Если бы мокрый саван вдруг опустился с неба и накрыл всю компанию, эффект не был бы настолько полным.
— А… и… где… — через несколько секунд сумел выдавить Иванушка.
— Кто? — неприязненно наморщил лоб управляющий.
— Этот… ублюдок… Анчар… — подсказала Сенька.
— Он? — на высокомерной физиономии хозяина отразилось презрение, смешанное с отвращением — то ли по отношению к сводному брату, то ли к гостям, которым он понадобился. — Не имею ни малейшего представления. Отец прогнал его из дому… в смысле, отправил учиться куда-то за границу… когда ему было пятнадцать. И с тех пор мы не получали от него ни единой весточки. Не могу сказать, что мы очень убивались по этому поводу. И если у вас больше нет вопросов — прощайте. Мне нужно привести себя в порядок перед началом рабочего дня!
И рельефная медная дверь цвета нового самовара захлопнулась перед их всеобщим носом со звуком крышки саркофага.
— Это он так пошутил? — загробным голосом выдавил Масдай.
— Ушел, и всё? — изумляясь невежеству горного смотрителя, поднял брови и ошалело захлопал пушистыми ресницами калиф.
— И даже не пригласил отдохнуть с дороги?.. — словно не веря в произошедшее, медленно проговорила Эссельте.
выспренно продекламировал поэт и отвернулся от крыльца с таким видом, словно более унижающего его достоинство зрелища он не наблюдал отродясь.
— Это точно… — болезненно покривился Агафон в улыбке, вспоминая прием, оказанный им с Иваном в прошлом году покойным Дубом Третьим.
— Ниточка порвалась… — выдохнул, будто извиняясь за какую-то личную провинность, Вяз.
Всеобщее молчание было знаком согласия.
Порвалась ниточка, на которой висела безопасность Белого Света, и как ее связать, или где найти другую — не знал никто.
— Ну, так что? Мы отсюда так и уйдем — не солоно и не хлебавши? — оглядела друзей царевна, точно в поисках опровержения своим словам.
Но его не последовало.
Иван поднес было руку к дверному молотку, но подумал секунд с несколько и уныло опустил.
— Боюсь, что да, Сень, — не поднимая глаз, проговорил он. — Боюсь, что на этот раз… как бы поточнее выразиться…
— Не знала, что тебе известны нецензурные слова, — невесело хмыкнула его супруга.
— Не известны, — криво усмехнулся Иванушка. — Но иногда я об этом очень жалею.
— Ну, и куда мы теперь? — звякнул топорами Олаф, тяжело спускаясь с красных каменных ступеней на выложенную таким же булыжником дорожку.
— Позавтракаем на постоялом дворе?.. Подумаем?.. — нерешительно предложил Ахмет и оббежал взглядом друзей — не найдется ли у кого иных предложений.
Но предложений не было, комментариев тоже, и маленький отряд пересек мощеную широкими квадратными плитами площадь, вышел на главную дорогу деревни и уныло поплелся к замеченному с воздуха постоялому двору. Притихший Масдай мерно покачивался на плече отряга в такт его неспешным шагам. Агафон, ступая неуверенно и покачиваясь, словно пьяный, цепко держался за предложенную Кирианом руку, опираясь другой на посох уже не как на символ волшебной мощи, но как на надежную и прочную палку. Остальные шли, понурив головы и не находя слов для разговора[134].
