Незадолго до моей смерти мы стали складывать морских чудовищ из белой растворимой бумаги. Они напоминали морских драконов и лодки с лошадиными головами: тела-черпаки, вытянутые морды, заостренные уши. Наши чудища напоминали мне ледяные лодочки с праздника солнцестояния: они тоже растворялись в воде. Мы зашли в воду и смотрели, как они тонут. Ноэми фотографировала. В следующий раз нас ждала лодка. Словно все затонувшие фигурки из бумаги собрались под водой вместе и преобразились в нечто, что выдержит нас обоих. Я забрался внутрь и протянул руку Ноэми. Она шагнула в лодку, не дотронувшись до моих пальцев. Я начал грести по направлению к маяку.
Было тепло, но озеро замерзло, не успели мы проплыть и половину пути. Когда мы отчаливали, я не видел никакого льда – а теперь мы наткнулись на целый пласт. Каждый сантиметр воды от носа лодки до маяка стал плоским и затвердел. За нашими спинами плескалась вода, и мы повернули назад. Может, озеро передумало нас приглашать. А может, ему не понравилось, что я поплыл вместе с Ноэми.
Через несколько дней после антивыпускного я впервые нашел озеро самостоятельно. Лодки там не было – даже причала не было, – но все равно мне показалось, что озеро хочет со мной помириться. Я подумал, оно хочет мне сказать, что не такой уж я чужак, даже если приглашать на маяк оно меня не собирается. Я надеялся, что оно делает это не из жалости. Когда я погрузил пальцы в воду, волны были теплыми, точно летним днем.
Я снял ботинки, брюки, свитер и скользнул в воду. Мир погрузился в синий мрак. Я не видел дна, если оно вообще существовало. Мое тело было тяжелее воды. Мое тело было словно из стали. Я нырнул и проплыл целую вечность, но дна все равно не было. Я ждал, когда вода остановится, когда начнет выталкивать меня наверх. Сквозь поверхность пробивались лучи солнца, напоминая, что чем дальше я от него уплываю, тем сложнее будет вернуться. У моей головы роились пузырьки азотистого дыхания. Я дотронулся до чего-то неведомого – рыба? Камень? Растение? Земля?
Оно коснулось меня в ответ. Я отдернул руку и повернулся к поверхности.
Каменный палец вцепился мне в пятку. Солнце казалось так далеко – гораздо дальше, чем я помнил, словно я скользнул в какую-то дыру и очутился на дальнем краю солнечной системы. Оно было похоже на далекую, холодную звезду. Я потянулся к ней. О, если бы можно было ухватиться за луч света, вскарабкаться по нему из пучины неизвестности. Поверхность озера покрылась льдом – вернее, чем-то похожим на лед. Стекло. На ощупь оно не было холодным. По стенкам моей трахеи заструилась расплавленная боль. Я застрял под одной из ледяных лодочек с праздника солнцестояния. Когда я успел стать таким маленьким?
То, чего я коснулся у дна, последовало за мной. Странная рука схватила меня за голень. Прикосновение было крепким, жестким, как кандалы. Оно тянуло меня вниз, но я тянулся к поверхности, царапая ногтями стеклянную крышку озера. Я видел сквозь нее свет, но добраться до него не мог. Мне хотелось рассыпаться на молекулы и собраться заново по другую сторону, но я дал поверхности ускользнуть от меня. Нет. Я правда старался. Я боролся с тем, что меня держало. Кожа у него была похожа на останки кораблекрушения: ржавчина, моллюски… Злобное, как морской еж, жесткое, как закостеневший коралл. Руки тащили меня со всей силой океана. В глазах у меня помутилось. Я забыл, что не могу дышать водой. Вода проникла внутрь. Она захватила мои легкие, и я умер.
Мое тело оставили на сухой травянистой земле, голову заткнули под бугрящийся корень дерева. Тело бледнело и увядало, ожидая, что его обнаружат. Но как же я мог видеть, как мог помнить и существовать, когда не заполнял собой пространства? Но каким-то образом я все-таки помнил. Что бы от меня ни осталось, оно ощущало себя Линком. Бестелесный, но все-таки я. Смерть не научила меня ничему, кроме того, что я одновременно и бренная оболочка, и нет. Утонувший подросток Шредингера. Клетки, составлявшие тело Линкольна Миллера, прохудились и умерли на лесной земле. Бактерии начали пробираться в его – в мои – органы, а потом тело обнаружили и вернули родным для кремации. Калории из моего тела уплывут в космос, ничем не изменив планету, на которой я когда-то жил.
И чем же я был сейчас?
В марте многие обитатели Шивери переодевались в футболки с шортами, хотя по сторонам дороги еще высились сугробы. Джонас в число таких жителей не входил: ему были непривычны ветры, продувавшие все открытые пространства. Однажды днем, когда столбик термометра таки перебрался через ноль, Ноэми попросила Джонаса пойти посидеть с ней у озера. Джонас удивился: ему казалось, она избегала того места с тех пор, как его увидела Эмберлин.
– Я помогу тебе с французским, – сказала Ноэми.
Он пожаловался на холод, и она нацепила ему на голову пару огромных пушисто-серых наушников.
Когда они дошли до края озера, лодка была на месте: ждала, привязанная к пристани. Джонас положил рюкзак в траву, а Ноэми опустила свой на деревянное дно лодки.
– Что ты делаешь? – спросил он.
