Мне приснилось, что я разрезала свое сердце на столько кусков, что некоторые из них были полупрозрачными. Сначала я достала его из горла. Я почувствовала нитку на языке, потянула за нее, и тянула до тех пор, пока сердце не выпало у меня изо рта, красное и влажное. Я взяла нож для мяса, почти такой же широкий, как и само сердце. С каждым ломтиком от него отваливались самые мягкие части. Когда я нарезала его, то начала рыть норы. Я копала землю руками – и в лесу, и на цветочном поле, и в розовом саду за домом, и во дворе. На дно каждой ямки я клала по ломтику сердца, а потом засыпала землей. Я зарыла все кусочки, кроме сердцевины.
Она была самой жесткой: как оливковая косточка, только рубинового цвета. Я попыталась разрезать ее на кусочки поменьше, но она была такой твердой, что осколки ножа разлетелись по грязи серебристыми осколками. Ломтики моего сердца начали просыпаться в земле. До меня еле слышно доносились их звуки, но я видела, как дрожат корни деревьев там, где я закопала куски своего сердца. Мне нужно было найти, куда спрятать последний кусок, чтобы остальные затихли.
Я пошла через лес, пока не нашла озеро.
– Мне нужно спрятать последний кусок своего сердца, – сказала я воде.
– Спрятать от чего? – Голос раздался у меня из-за плеча.
Я не поворачивалась. Вода капала в траву у меня за спиной.
– Ото всех. Но последний кусок – это сердцевина. Его нужно спрятать лучше прочих. Там живет Джонас. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь завладел всем моим сердцем, поэтому этот кусок нужно держать подальше от остальных.
– Понятно.
Я вытянула кулак над водой.
– Что на дне?
– Ничего, – сказал голос. – Ничего и никогда.
И я разжала кулак.
<p>20. Эмберлин</p>На Лайл был ее обычный наряд: черные джинсы, футболка с логотипом какой-то группы, фланелевая куртка, красная помада. Корни волос отросли, и теперь волосы были трех цветов: светлые у самой кожи, платиновые посередине и зеленые на кончиках.
Она переплела пальцы с пальцами Эмберлин, и вместе они пошли между деревьями. Незнакомая песня лилась Эмберлин в правое ухо, точно церковный хор.
– Мы будем идти, пока не дойдем до воды, – сказала Лайл.
На Хеллоуин они вчетвером согласились не ходить сюда без остальных, и до настоящего момента Эмберлин сдерживала это обещание. Она ведь сама это и предложила. Впрочем, было несложно: все ее время занимали школа и хоккей, да и зимняя погода не располагала к лесным прогулкам. Но теперь настал апрель, и снег наконец растаял. Почти год прошел со смерти Линка, и Шивери напоминал ей о последних днях его жизни. Однако теперь она немного больше понимала и его жизнь, и смерть.
Она переживала, что ей придется долго уговаривать Лайл составить ей компанию: Ноэми с Джонасом не интересовались ничем, кроме друг друга, и собраться всем вместе казалось совсем невероятным. Однако оказалось, что Лайл вовсе не против; нужно было только ее спросить.
Лайл задела носком черного ботинка древесный корень. Эмберлин не сразу это заметила, пока не почувствовала, как переместился вес у нее в руке и они вместе накренились над землей. Лайл отпустила ее пальцы, но было уже поздно, и Эмберлин рухнула на нее сверху.
– Ты как? – спросила Эмберлин.
На ней были черные легинсы с сетчатыми вставками, и влажная грязь просочилась в сетку над коленом. Заструившись по коже, она остановилась где-то у лодыжки.
