Эмберлин обернулась и увидела оленя. Или так ей показалось. Ей никогда не попадались такие бледные олени. Он резко вырисовывался на фоне деревьев, словно лунный свет прорезал ночную тьму. Не говоря ни слова, она положила руку на спину Лайл и кивнула по направлению новоприбывшего. Девушки наблюдали, как оно движется. Шерсть с него свисала клоками. Чем ближе оно подходило, тем яснее видела Эмберлин сплетение волокнистых шерстинок. Один-единственный рог торчал из виска, а вторая сторона головы была гладкой, как у молодой оленихи. Эмберлин ничего не знала про оленей, но одинокий рог показался ей странным; вдобавок его окружали какие-то шишки, словно новые рога росли до того, как отвалился старый. Это напомнило Эмберлин фотографии белого грибка, который цеплялся к насекомым и превращал их в зомби.
Когда полуолень появился из леса и встал перед ними на озерном берегу, Эмберлин и Лайл сделали осторожный шаг назад. Это был не олень. У него было мускулистое тело, длинная морда и широкие ноздри. Спутанная белая грива. Существо было лошадью с рогом из белой березовой ветви. Тело, казалось, тоже было из дерева: с каждым шагом – даже по траве – слышался треск дерева.
Лайл ущипнула Эмберлин за руку и оттащила ее в сторону, с пути существа. Оно едва заметило их – блеснули озерной глубиной два темных глаза, – и лошадь проскакала мимо девушек к озеру.
С гривы и хвоста тек неизбывный поток воды. Серые копыта оставляли в земле глубокие лужи. Красные водоросли липли к грудной клетке, обвиваясь вокруг ребер. На спине кишели пресноводные моллюски. Эмберлин склонилась к лужице от копыта и увидела в ней серебристую рыбку.
Лошадь зашла в воду и уверенно направилась дальше и глубже. Озеро забиралось ей на спину, и шерсть, белесая шерсть мутно запенилась, как речной прибой. Наконец, когда над поверхностью осталась лишь голова, рог стал казаться девушкам беспарусной мачтой на тонущем корабле. Он разрезал гладь воды, пока лошадь совсем не скрылась из виду. Когда голова исчезла под водой, не поднялось ни пузырька, лишь на пару секунд на водной глади осталась рябь в виде буквы V.
Джонас продолжал за обедом садиться вместе с Ноэми и ее подругами. Они ездили в школу на одном автобусе. Ноэми обращалась с ним, словно они еще дружили, но вела себя заметно осторожнее. Внимательнее. Вдумчивее. Они больше не оставались наедине. Даже дома он почти ее не видел, если рядом не было Лайл и Эмберлин. Однажды он наткнулся на нее, когда она сидела в шезлонге в гостиной. Набросив одеяло на спинку так, что оно спадало на пол волнами, Ноэми приютилась внутри.
Зашторившись от вечернего солнца, она включила лампу с абажуром из цветного стекла. Джонас встал на колени, поднял край одеяла и обнаружил, что она сидит под ним, поджав ноги к груди и вставив в уши наушники с узором из единорогов.
– Я тебя разбудил? – спросил он, хотя увидел, как она быстро закрыла сообщение на телефоне.
Наверное, писала что-нибудь Лайл.
– Нет. Я не спала. Просто пыталась расслабиться.
– А, вот как. – Он опустил завесу одеяла и присоединился к ней в ее норе.
– Мне беспокойно.
– Из-за чего?
– Не из-за чего.
Ноэми сняла наушники и сжала крошечного резинового единорога в ладони.
– Мне просто иногда бывает тревожно. Напряженно. Безо всякой причины. Я слышу, как стучит мой пульс и вены завязываются в узлы.
– Музыка помогает?
– Нет. Это белый шум. – Она включила экран телефона и показала ему плей-лист.
Кошачье мурлыканье, дождь по крыше.
Джонас боялся, что скажет что-нибудь не то. Что она вспомнит, что их отношения сломаны. Отшвырнет одеяло, пойдет наверх, закроется в спальне, оттолкнет его. Он словно держал в руках куколку бабочки: это мгновение было таким тонким и хрупким, что сквозь него виднелись все возможные исходы этого разговора.
– Мурлыканье меня расслабляет. Жаль, что я не могу уменьшиться и лечь спать на Розенкранца или Гильденстерна. Остается только слушать, как они мурчат.
– А другие звуки тебя расслабляют?
– Да, в основном вода.
Это было чем-то очевидным? Или, наоборот, необычным?
– Но есть и другое, от чего становится лучше. Приглушенный свет. Еще хорошо забиться куда-нибудь в угол.
– Папа иногда слушает белый шум, когда собирает пазлы, – сказал Джонас, удивляясь этому внезапному пересечению во вкусах отца и Ноэми.
– А тебя что расслабляет? – спросила она. – Или ты всегда так невозмутим, как кажешься?
– Наверное, я ничего такого для себя не делаю. Мне тоже нравится приглушенный свет, но естественный. Например, как во время дождя.
Она пальцем очертила в воздухе траекторию невидимой капли дождя. Ему захотелось прикоснуться кончиками пальцев к ее руке.
– Мне нравится, каким серым становится свет. И еще нравятся прохладные простыни. Думаю, если бы я лег в свежезаправленную постель, когда идет дождь, меня бы это очень успокоило.
Он поскреб ногтями о бархатную ткань шезлонга, и от его прикосновений на темно-малиновой поверхности осталась светлая дорожка.
– И еще стук сердца. Когда не слушаешь его, а чувствуешь.
