Хочу вас предупредить, что он не постоянный. То, что вы здесь, ничего не означает. Он также легко попрощается с вами, как и с другими своими «ночлежками». Это ненадолго, я уже привыкла. Привыкайте и вы. Вы молчите? — словно очередь выстрелов, впивалась в Стефанию дробь ее злых слов.
Своими ночлежками… Как интересно выразилась Энни. Ночлежки, если перевести на нормальный русский, — это ведь… О нет!
Спокойствие, Стеф, только спокойствие.
Молчу??? Вот сейчас наброшусь на тебя — и ты посмотришь, как я молчу!
Нет, Стеф, по-прежнему спокойствие! Набросишься потом…
Что это даст?
А что даст, если мы друг другу немного испортим внешний вид?
Ничего.
Вот-вот…
Внизу послышались громкие голоса, потом быстрые шаги. В холле появился объект их разговора, дышащий энергией и силой. В модном синем костюме, который великолепно сидел, подчеркивая мужественность и статность его обладателя. У Стефании при его виде, как всегда, участилось дыхание и до боли перехватило дыхание.
Но разве можно так на меня действовать? Так умопомрачительно!
На лице Николая недовольство, граничащее со злостью. Таким его Стефания еще не видела! Он с Иваном остановился в холле, бросил взгляд на Стефанию, на шоколадку (так ее назвала Стефания) и снова на Стефанию, оценивая ее состояние.
Как ты зашла, Анна? — по-русски спросил Николай Энни, но смотрел он только на Стефанию. Это все, что тебя волнует? Только то, как я зашла? А ты не хотел бы мне объяснить, как вот это здесь оказалось, — чистая русская речь Анны-Энни добила Стефанию.
Чудеса! Она еще и по-русски говорит! Но за «это» ответишь.
— Спустись в кабинет. Я освобожусь, чтобы с тобой поговорить, через несколько минут, — ответил он, по-прежнему глядя не на нее, а на Стефанию, которая сейчас находилась не в лучшем своем состоянии, не зная куда деть себя и свои голые ноги. Нужно же было с утра одеться и привести себя в порядок, она же предпочла весь день ходить в его футболке. Как будто так и должно было быть!
Я никуда не уйду, пока ты не объяснишь мне, что здесь происходит! — потребовала Анна.
Николай оторвал жадный взгляд от Стефании и посмотрел наконец на Энни-Анну. От этого холодного взгляда даже у Стефании побежали мурашки по коже. Сквозь зубы зло проговорил:
Разговора не будет, компенсации тоже. Я на себе обязательств не брал, и ты об этом знаешь. Сама пришла, сама и уходи, а будешь истерить — последствия тебе известны. Правила игры одни для всех.
Энни испуганно посмотрела на него, не ожидая подобной отповеди. Хоть было бы из-за кого! Из-за этой? Простушки в майке? Непонимающе хлопала глазами, поворачивая красивую голову из стороны в сторону, будто ища поддержки.
Николай по-прежнему был неумолим, но на нее уже не смотрел. Иван вызывал такси, диктуя адрес.
Наконец Анна пришла в себя и, бросив колючий взгляд на Стефанию, прокомментировала:
Радость от него будет недолгой! И тебя тоже выкинут — как меня сейчас. Тогда ты вспомнишь все это.
Она развернулась и гордо направилась к выходу. Иван молча пошел за ней. Николай еще секунду недовольно смотрел ей вслед, потом повернулся к Стефании:
Я не хотел, чтобы ты это видела. Почему? Потому что это не то, о чем тебе необходимо думать.
Склонив голову набок, Стефания задала волнующий ее вопрос:
Тогда о чем мне необходимо думать? О тебе? О нас? Я не знаю. Объясни. Может, я пойму. Вчера у тебя не было вопросов. Это было вчера. До того, как сегодня ворвалась твоя… и начала все это! Ты ей поверила? Ты предпочитаешь ей смотреть в глаза, но не мне?
Этот жесткий циничный тон заставил ее поежиться.
Это было жестоко. Ведь можно было все по-другому сделать. Предупредить, объяснить… Почему ты так поступил с ней? Потому что иначе она не понимала, что между нами все закончено. Закончено?
Александров недовольно закатил глаза, но спокойно объяснил:
Один из моих друзей сообщил мне, что Энни Кент не прочь со мной встретиться. Прогуглив ее, я согласился. В моем мире это принято. Мы встретились несколько раз. Потом меня долго не было в стране. Когда я вернулся, мы продолжили иногда видеться. Нам обоим было хорошо. Потом все пошло по накатанной. Мне надоело, тупик, мы расстались. Прошло два месяца, а Энни никак не хотел примириться с таким несправедливым, по ее мнению, положением вещей. Она продолжала звонить и приходить, твердя о своих глубоких чувствах. Неоднократно я ей объяснял, но она с бульдожьим упорством отказывалась понимать. У нее на кону было слишком много. В таких случаях единственный верный путь — перестать замечать. Чем я и занимался, пока сегодня она успешно не проникла в пентхаус. Как ты ей открыла дверь? Вот оно! В этом я как раз хотела тебя обвинить! Меня? В чем же? В том, что я снова была заперта и не могла выйти на улицу. Поверь, это переходит уже все возможные предела понимания.
Предыдущее ее недовольство начало нарастать снова в груди, выплескиваясь волнами наружу.