Я скрещиваю руки на груди:
– Ну ладно, а по-твоему, о чем эта история?
Лен подпирает подбородок ладонью.
– Любопытны напряженные отношения между братьями Ченг и их матерью. Уж
Я смотрю на парковку возле церкви и прокручиваю все интервью в голове.
– Ну да, в этом есть драма. С подтекстом, ведь они считают, что именно из-за матери их отец не осуществил цель своей жизни.
– Да, я бы поговорил с ней, узнал бы, что она скажет. – Лен ухмыляется: – Ты ведь у нас феминистка, разве тебе не интересен этот конфликт?
– Конечно, – отвечаю я, – но не все конфликты становятся новостью. Например, моя мама тоже не хотела, чтобы папа открыл закусочную. У нее никто почему-то интервью не берет.
– А может, зря.
Я уже готова метнуть в него сердитый взгляд, но тут понимаю, что Лен не совсем шутит.
– И чем твой папа в итоге стал заниматься? – интересуется он.
– Он открыл-таки закусочную, но ненадолго. А потом она высосала из папы то, что он скопил за десять лет, быстрее, чем ты успеешь три раза сказать: «Закусочная «Великая стена».
– Так плохо, да?
– Ага. Но нельзя сказать, что это нечто необыкновенное и случилось только с нами. Закусочные закрываются. Иммигранты остаются без денег. После испытаний не всегда людей ждет триумф. Мой папа и сейчас работает в закусочной, только не в своей.
Минуту Лен молчит.
– Ты думаешь, что эта история не заслуживает внимания?
– Я просто говорю, что это не новость. – Я пытаюсь ускользнуть от внезапно нахлынувшей на Лена задумчивости, которая развернулась, как слишком теплое одеяло у меня на коленях. – Возьмем, к примеру, братьев Ченг и их мать – в чем суть этой истории?
Лен опять ложится на траву, размышляя над моим вопросом. В эту минуту слышно только песню RNB, слабо доносящуюся из «Братанов боба», и звуки изредка проезжающих мимо машин.
– Может, в том, насколько по-разному иммигранты понимают американскую мечту, – наконец говорит он. – А может, в том, что мужчины чаще, чем женщины, готовы рисковать и открывать свое дело.
Я наклоняюсь, чтобы получше разглядеть его лицо.
– Ты ведь сочиняешь на ходу, так ведь?
Он смеется:
– Ага.
Поднимается легкий бриз и щекочет мне лицо выбившимися прядками. Я тянусь к пучку, чтобы завязать его заново. Когда я снова смотрю вниз, Лен отводит взгляд.
Внезапно я совершенно не знаю, что сказать.
– Ладно, – соглашается он, садясь. – Можем написать насчет ограничений.
Он проводит пятерней по волосам, вынимая из них траву, – более широкое и свободное движение, чем его привычный жест.
– Ну, – говорю я, поднимая фотоаппарат, просто чтобы чем-то занять руки, – про американскую мечту тоже можно написать.
Я начинаю просматривать фотографии, которые сделал Лен. Здесь есть снимки посетителей, Иэна и Кевина, будки в кафе.
– Отличные фотки. – Мой голос выдает больше удивления, чем мне хотелось бы.
– Спасибо.
– Я не из вежливости говорю.
– Знаю. – Он опять смеется, поднимая плечо. – Мой папа всегда увлекался фотографией, вот он и научил меня пользоваться своим фотоаппаратом. Иногда дает мне с ним поиграться.
– Понятно.
Меня несколько раздражает, что и фотография ему тоже легко дается, что еще один талант ему достался от рождения.
Потом я добираюсь до снимка, на котором я сижу в будке. Волосы у меня ужасно растрепаны, но я почти улыбаюсь, как будто собираюсь сказать что-то остроумное. Очень странно, но я выгляжу… милой.
Я отматываю дальше назад и нахожу еще несколько своих портретов – в тот момент, когда Лен их делал, мне казалось, что он просто щелкает мимоходом. Но вот они, передо мной, живые и гармонично выстроенные снимки.
Тут я хмурю лоб, читая что-то в блокноте, а на фоне – размытая толпа посетителей. Тут я в обрамлении золотых и белых шариков оборачиваюсь, чтобы посмотреть на что-то за кадром.
Я опускаю фотоаппарат, прикидываясь, будто ничего не видела.
– Кажется, мне пора, – заявляю я, вставая.
На следующее утро я осознаю, что случилось ужасное.
– Где мой свитер? – спрашиваю я у Ким, роясь в куче одежды, которую я накануне свалила на стул.
– А я почем знаю? – Она причесывается. – Вот если бы ты…
– Ничего не говори. – Я выставляю вперед ладонь, чтобы она замолчала.
Обыскиваю всю квартиру, но свитер нигде не нахожу. Потом я вспоминаю. «Братаны боба». Будка. Может, я там его забыла? Я беру телефон, чтобы написать Лену, но вдруг вспоминаю его фотографии, и мой желудок делает странный кульбит.
Я стряхиваю с себя наваждение и пишу:
Ты не помнишь, когда мы ушли из «Братанов боба», я взяла с собой свитер?
Я не получаю ответа сразу, так что бросаю мобильник в рюкзак. Приходится надеть другой кардиган, который мне намного меньше нравится: он цвета овсянки и не такой просторный, а рукава не закрывают пальцы, сколько бы я ни пыталась оттянуть их вниз. Мама просто ликует.
– Вот видишь? – удовлетворенно говорит она. – Ты выглядишь намного симпатичнее!
Лен отвечает мне только тогда, когда я уже подхожу к двери редакции, и ответ его лаконичен:
Нет.
