– Я сказал, что моей маме хорошо знакомы случаи, связанные со свободой слова учащихся, и, по сути, тебя нельзя наказывать за акцию строже, чем за обычный прогул. – Лен поглаживает подбородок. – Конечно, тот факт, что после уроков оставили только тебя, а других отпустили…
– Означает, что меня наказали за руководство протестом, а не за то, что я ушла с урока.
– Мне больше нечего добавить.
Я качаю головой в изумлении:
– Ты ведь знаешь, что необязательно было это делать. Я бы не умерла, если бы несколько дней посидела в школе после уроков. – И с горечью добавляю: – Мне не нужно, чтобы меня спасали.
– О, это я знаю. – Уголок его рта приподнимается. – Но разве не здорово, что хоть раз патриархат подсуетился ради твоего блага?
На самом деле я бы предпочла, чтобы патриархата вообще не было. Впрочем, надо заметить, Лен не ошибся.
– А как Гуинн отреагировал на то, что ты косвенно пригрозил ему подать от моего имени иск?
– Он спросил, часто ли мама просит меня представлять ее клиентов.
– О боже. – Я умираю. – Он тебя раскусил.
– Ну, может, чуточку.
– И что ты сделал?
– Признался в том, что он, я уверен, и так подозревал.
– И в чем же?..
– Ты и сама знаешь.
Я пропускаю эту загадочную реплику, поскольку понятия не имею, что с ней делать.
– И что потом?
– Он просто сел поудобнее, сложил руки на груди и долго на меня глядел, как будто пытался что-то понять.
– А дальше?
– Сказал, что позволит нам самим во всем этом разобраться.
– И все?
– И все.
Минуту мы оба молчим. Потом Лен вытаскивает из кармана штанов ключи, подбрасывает их в воздух и ловит одной рукой.
– Ну так как?.. Что ты думаешь? – говорит он, косясь на меня. – Попробуем разобраться?
Вот так, друзья мои, девушка, олицетворявшая правосудие, оказалась на гладко застеленной кровати патриархата, запрыгнула на этот самый патриархат и в пылу сражения резким пинком сбросила маленький баскетбольный мяч с клетчатого пледа. Мячик катится по ковру, мы хихикаем, слегка сталкиваемся лбами и целуемся по-настоящему. И все это, надо сказать, очень приятно.
Какое-то время мы увлеченно целуемся, и только когда я чувствую, как ладонь Лена скользит вверх по моему бедру, так что подол платья собирается складками, я резко выпрямляюсь. В ответ он тут же убирает руки, сцепив их на затылке.
– Извини, – говорит Лен, смеясь. Он слегка запыхался. – Извини, не надо было.
– Нет, дело не в том…
Если честно, его рука на моем бедре сильно взбудоражила, и мне любопытно узнать, чего именно он хотел. Это достаточно легко выяснить, но меня останавливает серьезность того, что` все это будет значить, поэтому я сажусь к стене, подтягивая колени к груди.
Лен приподнимается на локтях.
– У тебя все в порядке?
– Ага, – отвечаю я. – Просто… может, нам не стоит этого делать?
Теперь он садится на постели.
– Да?
– Из-за меня шестьдесят человек чуть не оставили после уроков. И все из-за акции протеста против тебя, между прочим. Я бы подвела своих товарищей, если бы позволила тебе меня лапать.
Он ухмыляется:
– Феминисткам уж и мутить ни с кем нельзя?
– Я имею в виду,
Лен вздергивает подбородок и смотрит на меня сквозь ресницы. Взгляд его одновременно летаргический и вызывающий.
– Откажусь, – заявляет он.
Эта прямота меня обезоруживает.
– Правда?
– Конечно. Если хочешь, завтра же скажу мистеру Пауэллу.
Я буравлю его взглядом. После всех моих мытарств он отдает пост главреда так же просто, как четверговую домашку по алгебре? Какая-то скучноватая развязка, но, наверное, это значит, что акция протеста все-таки была не зря.
А может, это не из-за акции вовсе? Я вспомнила фразу Вайноны насчет того, чтобы показать Лену ноги, и опять не могу понять, не утратила ли я чего-то, что не хотела бы терять.
– Ты соглашаешься, просто чтобы и дальше со мной мутить?
– А, так, значит, от моего ответа все-таки зависит, будем мы мутить или нет?
– Я серьезно, Лен. – Я наклоняюсь над его коленями. – Поэтому?
– Нет, не поэтому.
– Хорошо, тогда скажи почему. Только правду.
Когда я это говорю, Лен снова ложится и смотрит не на меня, а в потолок. И хотя я пыталась его поддеть, мне вдруг кажется, что, может, он тоже во всем этом запутался.
– Я давно хотел тебе сказать, – начинает он, вытягивая руки к верху деревянного изголовья. Видя, как он волнуется, я ощущаю легкую расслабленность и чувствую странную нежность к нему.
– Да ладно, – шучу я, – я и так знаю, что я тебе нравлюсь.
За это я получаю улыбку, из-за которой у него так знакомо собираются морщинки в уголках глаз. Затем еще какое-то время он не произносит ни слова. Я уже готова спросить его, в чем дело, но тут он говорит:
– Знаешь, а я помню тебя еще с ярмарки кружков, когда я записался в редакцию «Горна».
– Правда?
– Ага. Я тогда посчитал тебя симатичной, но мне показалось, что характер у тебя неприятный.
Этим он меня доконал.
