Литовский хрипло стонет и, не прерывая поцелуя, переворачивает меня на спину. Затем, откатившись в сторону, не слишком аккуратно стягивает с меня белье и, устроившись между разведенных бёдер наполняет одним движением.
Ощущения невероятные. Каждая клетка вибрирует наслаждением. Мне смертельно хорошо.
Удерживая свой вес на одной руке, Адам наклоняется так, что между нашими лицами остается не менее пяти сантиметров. Я ловлю губами его дыхание и смотрю в потемневшие глаза.
Люблю его даже таким.
Словно считав мои мысли, медленно моргает и совершает первый толчок. Неземное наслаждение накрывает с головой. Тут же следуют второй и третий. Я глажу руками покрытую волосками грудь, задеваю пальцами затвердевшие соски. Тянусь к его губам.
Мы целуемся так же, как и трахаемся - на грани грубости и нежности. Облизываем языки друг друга и кусаемся до привкуса крови во рту.
Литовский снова ведет по краю обрыва. Контролируя горящий фитиль, следит за тем, чтобы огонь не подобрался к пороху.
Подыгрываю. Обняв за шею одной рукой, углубляю поцелуй, а второй, юркнув между нашими телами, подбираюсь к месту, где соединяются наши тела.
Давлю подушечкой среднего пальца на чувствительный пульсирующий бугорок и улетаю уже через несколько мгновений.
- С-сука... - слышу издалека, - Какая же ты... Яра... змея...
Отпускает себя и кончает почти одновременно со мной.
Я принимаю тяжесть его тела и дышу крохотными дозами кислорода. Молчим очень долго. Видимо никому из нас не хочется возвращаться в реальность.
Потом Адам все же поднимается на локте и ловит мой взгляд.
- Развода не будет.
Все, что тревожило и беспокоило днём, тут же оживает.
- Где ты был ночью? Я имею право знать.
- На базе. Пришла крупная партия вооружения.
- Почему телефон был недоступен?
- Разрядился.
Верю, но не до конца. Что-то настораживает в его словах и поведении.
- Если я узнаю, что ты изменяешь... - вздохнув, начинаю тихо.
- Вообще мимо.
- Что тогда? Я же чувствую, что с тобой что-то происходит.
- Небольшие проблемы, которые мы с Яном скоро разрулим. Не бери в голову.
Мне нравится, какой вырисовывается моя студия. Каждый раз, когда я вхожу в неё и вижу новые изменения, сердце пускается вскачь. Всё получается именно так, как я и представляла в своей голове. Работать с профессионалами одно удовольствие.
Однако, счастье моё и удовлетворение от работы не абсолютные. В них есть горчинка в виде проблем внутри семьи.
Они никуда не исчезают и вариантов решения их пока нет.
Вчера каким-то чудом Адам разрешил мне съездить в больницу к папе, и вот сегодня я с сопровождением из четырех человек в лучшей клинике города.
- К счастью обошлось, но только в этот раз, - говорит доктор, сидя за столом в ординаторской.
- Почему так произошло?
- Все просто, - пожимает он плечами, - Ударные дозы этилового спирта остановили работу печени и почек. Случилось обширное отравление организма, которое привело к алкогольной эпилепсии.
- Какие могут быть последствия?
- В тяжелых случаях человек может остаться парализованным на всю оставшуюся жизнь.
Содрогнувшись от ужаса, я тяжело сглатываю. Мама не справится.
- Моему отцу ведь это не грозит.... пока?
Шумно выдохнув, Валентинов понижает голос:
- Вашего отца нужно лечить. И не здесь.
- В наркологической клинике?
- Да. Закрытой. И желательно заграницей.
- Он не согласится, - качаю головой.
- Это я уже понял. Поэтому... - разводит руками, - Ничем помочь не могу.
В подавленном настроении я выхожу из кабинета и иду в палату к отцу. Понятия не имею, захочет ли он меня видеть, но все равно попытаюсь с ним поговорить.
Стук моих каблуков и шаги четырех охранников, отлетая от голых стен и пола, кратно множатся и оглушают. Не верю, что есть необходимость в сопровождении, но спорить с Адамом бесполезно. Я так и не смогла до него достучаться.
Палата моего отца расположена в отдельном крыле для особых пациентов. Найдя дверь с нужной табличкой, стучу три раза и открываю.
- Пап... это я.
Оторвав голову от подушки, сощуривает глаза. Изможденный, с пожелтевшей кожей, выглядит значительно старше своих лет.
- Заходи.
Кивнув охране, я переступаю порог и закрываю дверь. В палате тепло, немного душно и пахнет лекарствами и хлором.
- Как ты?
В последний раз мы очень плохо расстались. От него всё ещё фонит раздражением в мой адрес. Ни намека, что рад видеть меня.
- Нормально. Одна пришла или с овчарками?
- Какая разница? - отвечаю уклончиво, усаживаясь на стул из прозрачного пластика.
Отец отводит глаза и уставляется в потолок.
Я молчу, не знаю, как подступиться и с чего начать. Мама говорит, он все принимает в штыки.
- Как ты себя чувствуешь? - начинаю осторожно, - У тебя что-нибудь болит?
- Ничего не болит.
- Доктор сказал, капельницы, которые тебе ставят, должны вывести все токсины. Сразу станет легче.
- Я начал продавать имущество. Активы тоже, - вдруг говорит он.
- Зачем?
Оцарапав саркастическим взглядом, отец усмехается.
- Чтобы после моей смерти уродам ничего не досталось.
