— Дорогой братец, — прошептала она, — с днем рождения! Пусть в этом году твою захватывающую Симфонию № 3 исполнят в концертном зале перед самим Председателем Мао и нашим верным премьером Чжоу Эньлаем! Перед директором Хэ Лутином и всеми великими музыкантами Шанхайской консерватории! Пусть букеты у ног твоих будут ароматны и изобильны, и пусть солистом на твоем следующем фортепианном концерте будет некий элегантный юноша из Чанша…
— Чжу Ли, если не поторопишься, этот самый юноша из Чанша запишет лучшую репетиционную на себя. Придется тебе играть на скрипке на улице.
— Ты прав! Цзян Кай репетирует больше всех в консерватории. Кроме меня. Но знаешь, — еще тише продолжила она, — рояль в сто третьей аудитории такой
Он перевернул конверт прежде, чем она узнала почерк отца.
— От премьера Чжоу Эньлая, приглашает меня сыграть у него на большом приеме, где…
— Конверт слишком простой.
— Герр Бах, просит меня…
— Конверт слишком новый.
— Соседская бабушка, спрашивает, почему это я сочиняю для дегенеративного фортепиано вместо прославленного гуциня.
Она кивнула.
— Понимаю. Братец, — произнесла она чуть погодя, — я утром нашла пропавший мешок с сушеным горохом. Он был в рукаве маминого пальто.
— И что ты сделала?
— Там и оставила! Она думает, что прямо такой умелый вор!
— Она отличный вор, только прятать все это негде.
— А другой раз, — продолжила Чжу Ли, — я попыталась выбросить чулок с восемью дырками, но мама выудила его из мусора, постирала, заштопала и положила обратно мне в ящик. Это все равно что рыбацкую сеть носить. Я уже три года его штопаю! Она в помойке вещи ищет, она взаправду… Прошлой ночью она два раза обернула вокруг себя покрывало, хотя от жары не продохнуть было. А потом попросила меня спать рядышком и защищать ее от сквозняка. Я постаралась сделать, как она хочет, но сквозняка-то не было! И все равно она тряслась и дрожала!
Его кузина была существом радостным и вольным и, казалось, вообще им всем приходилась не родней.
— Тетя Завиток побывала на краю света и вернулась. Дай ей время.
— Кстати о времени! — она вскочила, подхватив футляр со скрипкой. — Приду к тебе в кабинет в полдень! Позволь угостить тебя обедом в честь дня рождения.
Воробушек отпихнул конверт подальше, так что теперь чуть ли на нем не сидел.
— Сестрица, вот еще о Равеле. Техника у тебя, конечно, отличная, но вчера фразировка мне показалась зажатой, особенно пиццикато. Суть в том, чтобы отыскивать в сложном простое, а не в сложном — сложное, понимаешь, о чем я? Займись сегодня работой смычком, ладно?
— Мой серьезный Воробушек, что бы я без тебя делала? Приходи в сто третью в обеденный перерыв, и сам Равель будет мной гордиться.
Вновь оставшись в одиночестве, Воробушек опять достал конверт. И правда, прятать что-либо в этом доме было негде — и даже во всем квартале негде, будь то мешочек гороха или грешная мысль. Он перечитал письмо Вэня Мечтателя, затем взял с подоконника коробок спичек, поднял письмо над жестяной банкой с окурками и поджег. Почерк Вэня сделался сперва неровным и круглым, затем узким и длинным, пока все предложения не стали неотличимы друг от друга: ничего, кроме пепла. Но Воробушек помнил каждое слово, словно это короткое письмо было стихотворением или партитурой Баха. Он мог бы встать и продекламировать его прямо сейчас — слово за словом, нота за нотой.
Все утро слова порхали в мыслях Воробушка и не оставляли его в покое, даже когда Летучий Медведь уронил свой завтрак на пол, а Да Шань босиком наступил в осколки фарфора. Письмо продолжалось, даже пока Воробушек смывал с ноги Да Шаня кровь, битую посуду и завтрак.
— А мы поедем в больницу? Мне, наверное, швы надо наложить?
— Не думаю. Антисептика хватит.
— Ну коне-ечно, — разочарованно протрубил Да Шань.
Тем временем Завиток замывала пол, Папаша Лютня накладывал новую миску еды, мать на всех орала, а Летучий Медведь изображал, будто колет брата копьем в спину.
Письмо так и сидело у него в голове, и на глаза Воробушку навернулись внезапные слезы.
Да Шань наклонился вперед, утер их осторожными пальцами и ничего не сказал.
