Дорогой друг, надеюсь, это письмо найдет тебя в добром здравии и ты меня помнишь — мечтательного друга, что дорожит тобой как собственным сыном. Сейчас я ни на западе, ни на востоке. Однажды я поведаю тебе все прихоти, дух захватывающие моменты и лирические отступления этой истории. Но, если вкратце: я сбежал из лагеря в Г*** и ушел в подполье. Не могу тебе, птичка, даже описать тамошние условия. Лагерь был на самом краю света. Я не контрреволюционер, и никто из сосланных вместе со мной таковым не был. В глубине души я верю, что это нынешним временам и нашим вождям рано или поздно придется отвечать за свои преступления. Весь последний месяц я искал себе убежище. На прошлой неделе судьба привела меня в Шанхай, и я увидел свою семью. Они меня не видели, а я не отважился себя обнаружить. Власти чуть меня не накрыли, и я покинул город, направившись в провинцию Г***. Пожалуйста, птичка, сделай все, что можешь, чтобы не дать моей семье начать меня искать. Должен заканчивать письмо. На все, что я хочу рассказать, и целой книги не хватит.
Твой друг,
Товарищ «Бах»
P. S. Я нашел еще одну главу нашей Книги записей. Она попала мне в руки в самом невероятном для этого месте, после того как меня этапировали из Цз***.
P. P. S. Если когда-нибудь у тебя будет возможность, найди товарища Стеклянный Глаз в Деревне Кошек и обязательно подари ему экземпляр Книги записей. Он составлял мне компанию в Цз***, а из композиторов предпочитает Шенберга. Скажи ему, что ты близко знаком с его друзьями детства, с Да Вэем, искателем приключений, и бесстрашной Четвертым Мая.
Прошло три дня, прежде чем у дверей появились офицеры бюро общественной безопасности. Как и несчастный незнакомец, офицеры пришли рано поутру, когда на столе еще даже завтрака не было. В отличие от незнакомца, они стали колотить в парадную калитку и вломились чуть ли не силой. Они сообщили, что «контрреволюционер, преступник, правый уклонист, политический осквернитель…» — тут им пришлось приостановиться и порыться у себя в бумагах — «…товарищ Вэнь» сбежал, смертельно ранив двух армейских офицеров. Они обвинили Папашу Лютню в укрывательстве врага народа.
Папаша Лютня слушал спокойно, но, когда офицеры объявили, что Завиток и Чжу Ли должны немедленно отправиться на допрос, он так и выпрыгнул вперед, швырнув на пол бывший у него в руках черновик воробушковой Симфонии № 3.
— Да как вы смеете позорить меня у меня же в доме! — заорал он и принялся переворачивать комнаты вверх дном. — Идите сюда! Что, товарищ Вэнь под кроватью? Он что, в шкафу? Мы что, его трупом печь растопили? Мусорку проверить не забудьте, нужник и грязное белье! — Он швырял вещи через всю комнату, пока офицеры общественной безопасности, бледные и явно к такому не готовые, сшибали друг друга, спеша убраться с пути пожитков Папаши Лютни. Отец Воробушка был высок, как никогда в жизни, но вдвое похудел и потому смотрелся вдвое более пугающе. — Да у товарища Вэня агрессии как у падающего листка! Как это он ранил двух офицеров? Так же, как капля дождя ранит тротуар? Да кто мне тут лапшу на уши вешает?
— Дядя… — сказала Чжу Ли.
— Ты что, с ума сошел? — спокойно сказала Большая Матушка Нож.
