— Кажется, будто вчера, — сказал доселе молчавший Цзянь, — я познакомился с учителем Ай Ди Шэном, в этой самой комнате. Я потерял глаз, когда мой лучший друг в прискорбный момент стукнул меня кулаком в лицо. Как мог я потерять глаз по столь незначительной причине? После того я не мог толком ни спать, ни есть, и когда я смотрел на свое отражение, видел только пустую глазницу, словно все мое «я» перелилось в эту крошечную уродливую дыру. Ночи напролет я сидел у себя в темной комнате и играл на скрипке, и ее голос единственный меня утешал. Только музыка способна была беспримесно выразить мои чувства. Потеря глаза меня сломила. Мой лучший друг, который ударил меня нечаянно и которому тоже было стыдно смотреть мне в лицо, узнал про учителя Эдисона. Так что в один прекрасный день я сюда явился. Мы сидели за этим столом, лицом к лицу, и говорили о зрении, односторонности и двойственной природе жизни. Он спросил, для меня будет стеклянный глаз или для моего лучшего друга; иными словами, хотел ли я получить новый глаз как окно во внешний мир или же как окно, в которое мир будет смотреть на меня? Что ж, я был очень подавлен, и обе перспективы показались мне равно достойными. В конце концов, вспоминая свое прошлое, я вижу себя словно со стороны, воспринимаю себя, как мог бы воспринимать другой человек. В итоге мы пришли к заключению, что глаза — вещь не односторонняя. Учитель Эдисон долго меня вразумлял. Он сказал, что стеклянный глаз не может стать заменой потерянному, но может — своего рода новым приобретением, не черной повязкой, не зрячим глазом, но расписным зеркалом… «Прошу вас! — сказал я. — Мне дела нет до того, что он такое… вы должны мне помочь, если можете! Меня как будто пополам разрезало». И в итоге он много дней подряд расписывал мой первый протез, орехово-карий с искорками оранжевого и золотым отсветом; такова, по его словам, была природа моего зрячего глаза. Однажды солнечным утром, таким же точно, как нынешнее, мы его в первый раз вставили. После долгого ожидания и нетерпения я отказался посмотреть в зеркало. Я боялся черта, которого рисковал увидеть! Что, если бы мое отражение оказалось монстром, новым «я», который был бы еще отвратительней старого? Но он не обратил ни малейшего внимания на мои слезы и вставил глаз на место.
Цзянь закрыл оба глаза и, казалось, затаил дыхание; затем он открыл глаза, уставился на Воробушка в упор.
— Когда я в конце концов посмотрел в зеркало, я увидел себя словно впервые в жизни, таким же человеческим существом, как и все остальные. Всего лишь глаз, такая мелочь, и все же… — он повернулся к тощему человечку. — Товарищ, я думаю, почти настало время для нового глаза.
Товарищ Стеклянный Глаз оценил лицо скрипача.
— С возрастом, — сказал он, — радужка выцветает. Так что, может статься, вы и правы, и можно сделать цвет на тон светлее.
— Вот видите, — сказал Цзянь, — мы двое как братья.
Воробушек рассматривал на длинном столе набор стеклянных трубок, бунзеновскую горелку, крошечные баночки краски и узкие кисти будто из одного волоска.
— У меня есть свободная комната, — сказал товарищ Стеклянный Глаз, — вот прямо за этой, быть может, вы, друзья мои, пожелаете пожить у меня несколько дней. Там простенько, но уютно. — В свете электрических ламп оба его глаза казались расписными, неповторимыми, сиявшими собственной тайной.
Прежде чем Воробушек успел ответить, Кай сказал:
— Учитель, мы были бы очень рады.
Тощий человечек хлопнул в ладоши, и все подпрыгнули.
— А ты, Старый Цзянь? Составь-ка старому дураку компанию.
— Я скрипку привез, — сказал Цзянь. — А юный Воробушек играет на эрху.
— В таком случае вы обязаны посмотреть на мои музыкальные инструменты. Если позволите, вот сюда, за мной…
Той ночью была гроза. Пока Воробушек для них играл, перестук игл дождя просачивался в музыку, путал ноты, какие-то приглушал, а какие-то делал звонче, словно ливень обладал собственным разумом и задавал тон всем звукам что внутри двухфронтонного дома, что снаружи. Товарищ Стеклянный Глаз подал густой, подслащенный кофе, который, по его словам, был из буддистских земель в южных морях; за кофе последовало рисовое вино, которое, по словам Цзяня, привезли с западных границ Туркменистана. В углу комнаты стоял маленький клавесин, настолько узкий и такого землистого цвета, что Воробушек даже сперва не понял, что он там есть. Он поднял крышку инструмента, открыв латинскую надпись.
— «Музыка, — перевел товарищ Стеклянный Глаз, — есть утешение в великих скорбях». Так как, молодой человек, — сказал он, оборачиваясь к Каю, — вы нам сыграете? Учитель Воробушек нам сказал, что вы пианист от бога.
