— Я б эту девицу на экзамене завалил. «Решительно, тщательно, всецело»? Она что, словарь тут пишет? Но вместо того, чтоб отправить эту студентку на отработку по композиции текста, избивают ректора университета. Я хочу сказать, он же уже мужик старый, а эти детишки его чуть по стенке не размазали. Теперь весь университет под сапогом у хунвейбинов, а этот манифест у нас нынче — глас революции.
— Незачем читать его вслух, — сказала Старая Кошка. — По громкоговорителю можно это послушать когда угодно.
— А студенты консерватории теперь ходят и разбивают скрипки, — хохотнул Сань Ли. — Да кто вообще способен разбить
— Молодежь не заблуждается, — сказал Кай. В глазах у него стояло злое и незнакомое отчаяние. — Они говорят, что нам нужно меняться, избавляться от препятствий и подвергать себя решительной чистке. Земельная реформа принесла нам равенство, но прошло десять лет, и вот оно уже ускользает. Очевидно же, что дела в обществе идут скверно.
— Подвергать себя решительной чистке от чего именно? — переспросил Профессор.
— От индивидуализма, от привилегий. От алчности, что разлагает нашу революцию.
— Из членов Политбюро социалистов не вышло, — сказал Сань Ли. — А из нас почему должно?
Послышались нервные смешки, которые, как показалось Воробушку, издавали сами книги.
Кай залился краской и встал.
— Товарищ, — сказал он Старой Кошке, — благодарю вас за гостеприимство. Я более не могу слушать этот разговор. Прошу меня извинить.
Старая Кошка и Лин как раз говорили между собой — и теперь смущенно умолкли. Профессор уставился на него в изумлении.
— Кай, мальчик мой! Присядь, присядь. Да что в тебя вселилось? Сань Ли, я тебе говорил держать язык за зубами или нет?
— Я говорю, что думаю.
Голос Кая был совершенно спокоен.
— Ты никогда в жизни ни за что не сражался, Сань Ли. Ты понятия не имеешь, на что похожа жизнь за пределами Шанхая, и все же смеешь читать нам мораль.
— А тебе-то из консерватории лучше видно?
Вмешалась Лин.
— Сань Ли, замолчи. Кай, сядь. Не стоит принимать все это близко к сердцу. В конце концов, мы ведь именно затем и собираемся — чтобы разойтись во мнениях, так ведь? Ты мне как брат, я понимаю, что ты расстроен, но давай…
Но Кай уже напустился на Профессора.
— Вы меня уже погубили, а теперь ставите под удар всех, кто здесь сидит. Для вас политическая борьба — это только игра. Мне не один год понадобился, чтобы вас раскусить.
В комнате воцарилось молчание.
Наконец Профессор заговорил.
— С каких это пор желание познать себя и стать лучше считается в этой стране предательством? Кай, разве это не должно тебя пугать? Сынок, ты забываешь, что я тоже потерял в революцию всю семью.
Кай вспыхнул. Он вскинул ранец на плечо и вышел из комнаты.
— Воробушек, — сказал Профессор. — Идите с ним. Он очень расстроен. И не хотел сказать того, что сказал…
Воробушек не шелохнулся.
— Я провожу Чжу Ли домой, — сказала Лин. — Вы же рядом с Пекинским шоссе живете? Я тоже.
Какой же спокойной казалась Чжу Ли, подумал Воробушек, как будто это она его сюда привела. А может, и правда оно так было? Что же они наделали?
— Можете поторопиться? — сказала Лин. Ее голос испуганно дрожал.
Воробушек поднялся, пожелал всем хорошего вечера и ушел.
Профессор и Сань Ли, бормоча извинения, ушли вместе, так что остались только Чжу Ли, Старая Кошка и Лин. Никто не говорил ни слова о Кае и о том, что произошло: ссора словно растворилась, будто ничего и не было. Так значит, образованные классы не так-то и отличаются от остальных людей, подумала Чжу Ли. В такие времена все мы полагаемся на молчание.
Лин сказала Чжу Ли, что учится в Шанхайском университете.
— На самом деле, — сказала она, — я занимаюсь утилитаризмом, Мэн-цзы и искусством сложения двустиший, так что вполне отвечаю определению Сань Ли — студент-философ из «помойного ведра».
Старая Кошка перекладывала вокруг себя книги.
— Может, вот эта тебе пригодится, — сказала она, кидая Чжу Ли тоненькую книжку. — «Жан-Кристоф» в переводе Фу Лэя. Ты ее, конечно, знаешь?
— Стыдно признаться, но я ее пока не читала.
— Ха, за что ж тут извиняться? — Старая Кошка вздернула плечи, а затем пустила их, как оползень, вниз с этой впечатляющей высоты. — Я ее только потому тебе предлагаю, что говорят, будто Роллан списал своего Жан-Кристофа с Бетховена. Бетховен нашего времени. Хотя там не на каждой странице дух захватывает. На, держи. А это эссе Ху Ши об У Даоцзы. Книга вне закона, правительство ее поносит, и, как следствие, она весьма популярна, — когда Старая Кошка уселась рядом, Чжу Ли почувствовала запах крошащейся бумаги, каменной тушечницы — и слегка сахарного тростника.
— Госпожа Чжу Ли, — сказала Лин, — а вы всегда носите с собой скрипку?
Футляр у нее на коленях был холодный, как камень осенней ночью. Чжу Ли кивнула.
— Немного странно это, вам не кажется? — сказала Лин.
Старая Кошка шумно принюхалась.
— Ничуть не странней, чем бумага с ручкой, которые ты таскаешь в карманах! Ты, в конце концов, студентка, ну а она скрипачка.
