— Затем, Чжу Ли, — сказала Старая Кошка, — что эти книги завещал мне мой любимый отец. В какой-то момент человек должен выбирать, чей он — тех, кто его любил, или императора. По правде говоря, родословная у меня длинная и прошлое — непростое, потому что страна эта старая. Ох, старая у нас страна! И как мне поверить партии, что это не так? Я знаю, кто я, и я знаю, что значит «старый». Если и партия это знает — то и флаг им в руки. А я должна встретить свою судьбу, предначертанную мне предками. Если угодно будет поторопить меня в следующее воплощение, то и ладно. Я стара, и я уйду. И только по моей маленькой Лин буду скучать. Все, что с тобой происходит в жизни, — продолжила она, — записано в клетках твоего тела как воспоминания и закономерности, что вновь повторяются в следующем поколении. И даже если ты никогда в жизни не возьмешься за лопату и не станешь сажать капусту, каждый прожитый тобою день что-то на тебе да пишет. А когда ты умрешь, все эти записи вернутся в землю. Все, что есть у нас на этом свете, это мы сами — как запись. Может статься, единственное, что всех переживет — это не злодеи и не демоны (хотя они, безусловно, отличаются некоторым долголетием), но рукописные копии. Оригинал давным-давно покинул эту Вселенную, но мы все переписываем и переписываем. И я посвятила переписыванию свою крошечную жизнь.
— Не слушайте ее, — сказала Лин. — Когда приходят из органов, она растекается, как овсянка. Она прекрасно знает, как улестить их речами старенькой бабушки.
— Ну да, конечно, не без этого, — проворчала Старая Кошка.
— И все-таки, — сказала Чжу Ли, — в такое время стоит принимать меры предосторожности.
— Ах, деточка. Порой старухи просто гнут свою линию. И никуда от них не денешься, как от боли.
Лин, Сань Ли, Кай, Старая Кошка — все они, должно быть, имели образцовое классовое происхождение, сообразила Чжу Ли. Их никогда не намечали в жертву, и потому в глубине души они никогда и не верили, что такое возможно. Они были свободны потому, что в собственном воображении упорствовали в вере в то, что свободны. Может статься, они и были правы — но у Чжу Ли было чувство, словно она смотрит на цистерну с нефтью, что вот-вот взорвется.
Она принялась снимать с колен книги, чтобы встать.
Лин еще сидела и потянулась собрать пустые чашки. Старая Кошка напевала себе под нос, и сходство между ней и Лин внушило Чжу Ли чувство, будто она стоит между двумя ариями. Быть может, все эти горы книг служили своего рода губкой, ограждавшей Старую Кошку от всей городской мерзости, что обитала за дверью.
Футляр со скрипкой стукнул Чжу Ли по коленке. Она была рада, что ее не просили сыграть. Каждый раз, как она заносила смычок для выступления, Чжу Ли чувствовала себя так, словно от нее заживо отлущивают куски.
— Это судьба, что ты нас нашла, — сказала Старая Кошка. — Или, иначе выражаясь, это судьба, что я снова тебя нашла.
— Что вы имеете в виду? — спросила Чжу Ли.
Она держала в руках отцовскую книгу.
— А, — сказала Старая Кошка. Улыбка у нее на губах тщилась скрыть застарелую боль. — Не обращай внимания на мою болтовню. Мои мысли порой блуждают, и я теряюсь в прошлом.
Воробушек ехал на велосипеде следом за Каем. В безлунной ночи попадался лишь случайный свет — слабенькая лампочка в чьем-то окне, сияние масляной лампы в летней кухне. Наконец пианист свернул к обочине и остановился.
— Прости меня, Воробушек, — сказал он, оборачиваясь. Его била дрожь, как больного. — Мне пришлось это сделать, я должен провести четкую грань. Пожалуйста, отпусти меня. Я должен… Выбора нет. Понимаешь ли ты это? Я должен так сделать — ради родителей, ради сестер. Я единственный из них остался. Мне жаль, мне правда жаль…
Их укрывала ива — с листвой такой густой, что ветви ее скребли по земле. Кай смотрел на него едва ли не умоляюще.
— Отпусти меня. Выбора больше нет. Мы должны верить партии во всем. Во всем.
