— Ты думал, что вправе идти по головам тех, кто ниже тебя, — говорила она. Голос у нее оказался до странности мелодичный. — Думал, твое положение всех нас принизит — но это у нас открытое сердце и ясный ум. Учитель, ты пробудил чудовище! Ты бесконечно попирал его ногами, но теперь оно выползает из грязи. Оно уродливо и грубо, и свободно от твоего презрения и превосходства. Да, это чудовище — это семя истины, которое ты пытался запереть под спудом! Мы свободны, хоть ты и пытался исказить наши умы! Хоть ты и извратил наши мечты.
Она принялась его избивать — медленно колотить метлой по спине, по ляжкам и по груди, словно наказывала животное. Старик пошатнулся и упал. Его подняли и грубо водрузили обратно на стул, хотя он еле стоял.
— Падай, мы только хуже тебя отхлещем, — проговорила девушка. — За твои преступления это еще очень скромное наказание, но не беспокойся! Со всеми слабостями мы разберемся. Это только начало.
Кто-то притащил еще один стул, и мальчишка нахлобучил на голову старику высокий белый бумажный колпак. Толпа разразилась гоготом, вопя и тыча пальцами. Старик побледнел, как будто вот-вот рухнет в обморок. На дурацком колпаке было нацарапано: «Я враг народа, сеятель лжи! Я демон!»
Вскинулись руки, вновь лихорадочно загремели лозунги — и выкрики заглушили девушку, которая до сих пор что-то говорила. Воробушек не мог пошевелиться. Каждый лозунг прилетал в старика, словно удар. Подошел еще кто-то и прикрепил к его груди длинный лист бумаги. Там было написано: «Учу говну, ем говно, сам говно». Толпа раскатисто завыла от смеха, а юноша, налепивший плакат, был вне себя от веселья.
— У Бэй, — воскликнул он, — твоим говном по всему Шанхаю разит! Ах ты дурачок! Что ж ты не подотрешься?
Старик, некогда стоявший за кафедрой и тщившийся распутать шифры словесности — точно так же, как сам он, Воробушек, тщился понять форму музыки, — рыдал от ужаса и унижения. Он страдал бы меньше, подумал Воробушек, свяжи они его и избей до потери сознания. Но толпа лишь продолжала над ним издеваться.
— Я враг народа, — повторял он теперь.
Они заставляли его повторять строчку за строчкой.
— Я развратил мышление доверенных мне студентов.
— Я допустил заграничное дерьмо в их ясные и прекрасные умы.
— Я предатель родины.
— Я заслуживаю смерти.
А затем проскулил сам:
— Пощадите, пощадите.
За спиной у Воробушка образовалось пустое место, и он тут же проскользнул сквозь него; толпа сразу же сомкнулась за ним. Воробушек продолжал отыскивать пустые местечки и пробираться вперед.
— Спешишь, что ли? — осведомился кто-то.
Воробушка пихнули, он не поддался.
— Как тебя звать, с какого ты трудколлектива? — спросил тот же голос.
— Да я только поближе пробиться пытаюсь, — в ужасе сказал Воробушек.
Незнакомец, явно не веря ему, рассмеялся.
— Гляди-ка, гляди на чудище! — сказал кто-то еще. — Скоро мы в каждое окно пролезем, в каждый дом!
Костер разгорелся, смех звучал все громче и громче. Личные бумаги У Бэя выставляли напоказ, точно военные трофеи. Кто-то зачитывал названия книг, и каждое встречали гоготом и оскорблениями. Старика побивали словами, словно камнями:
— Нет ни царей, — объявил паренек, — ни знати, ни помещиков, ни
— Подпали его! — упрашивала толпа. — Пускай змея отведает собственного яда!
В костер полетело еще больше книг и бумаг — дошло аж до одежды и мебели. Откопали даже детское шелковое платьице и принялись таскать его по толпе. Вернулась девушка — с большой бутылкой чернил. Она взобралась на стул рядом со стариком, стянула с того бумажный колпак и опорожнила бутылку ему на волосы. У Бэй пытался увернуться, но чернила залили ему глаза, затекли в нос и в рот и кошмарными кляксами расползлись по всему телу. Пока старик отчаянно пытался стереть густую жидкость с глаз и рта, толпа покатывалась от истерического смеха.
— Давай, напиши чего-нибудь! — орали они. — Просвети нас, У Бэй, своей премудростью! Сочини эссе поосновательней! Молим тебя! Научи нас, что думать!
— Ну вот, У Бэй, ты опять обделался! — заметила девушка.
— Глупый, грязный ребеночек! — прибавил паренек, угрожающе занося палку.
Старик съежился и зарыдал.
— Стой, не шевелись! — воскликнула девушка. — А то вся моя изящная каллиграфия насмарку!
Воробушек шажок за шажком двигался назад, железная рама переднего колеса скребла по земле. Унижение У Бэя становилось игрой все более и более азартной. Каждому хотелось самому придумать следующий залп. Толпа хихикала, даже луна в небе и ободранные летние деревья словно тряслись от восторга. У Бэй, оставшись в полном одиночестве, балансировал на деревянном стуле, как клоун. Вышел вперед еще какой-то парень, с бритвой руке, и вызвался обрить старику голову.
