Я не упал на стул, не заплакал. Стоял как вкопанный. Что-то во мне постепенно тяжелело и росло, распирая грудную клетку и не давая дышать. Я слышал чужие слова будто бы издалека или из-под толщи воды. Перед глазами возник образ: Шейла лежит на диване с книгой, подобрав под себя ноги и закатав рукава длинного свитера. Я всматривался в ее лицо, запоминая, как она прищуривает глаза, держит наготове палец, чтобы перевернуть страницу, улыбается мне, подняв голову…
Шейлы больше нет.
Я все еще был там, с ней, в нашей квартире, пытаясь удержать в воображении этот ускользающий образ, вернуть то, что уже ушло, когда последние слова Пистилло прорезали туман, окутывавший мое сознание:
— Вам следовало бы сотрудничать с нами, Уилл.
Я словно очнулся от глубокого сна.
— Что?
— Если бы вы сказали нам правду, мы, возможно, успели бы спасти ее.
Мы ехали в фургоне — это следующее, что я запомнил. Яростно сжимая руль, Крест сыпал проклятиями и клялся отомстить. Я никогда раньше не видел его в таком состоянии. Моя реакция была прямо противоположной — словно из надувной игрушки выпустили воздух. Стена, которой я отгородился от ужасной реальности, была пока на месте, но по ту сторону уже слышались глухие удары. Как долго она выдержит?
— Он от нас не уйдет, — снова повторил Крест.
Мне было все равно.
Крест остановил машину возле моего дома и выпрыгнул наружу.
— Не беспокойся.
— Я все равно хотел зайти, — сказал он. — Мне надо кое-что тебе показать.
Я тупо кивнул.
Войдя в квартиру, Крест вытащил из кармана пистолет и осмотрел каждый уголок. Никого не обнаружив, он протянул оружие мне.
— Запри дверь. Если этот чертов придурок вернется, пристрели его.
— Не нужно.
— Пристрели его, — повторил он.
Я не сводил глаз с пистолета.
— Хочешь, я с тобой останусь? — предложил Крест.
— Думаю, мне лучше побыть одному.
— Ладно, но если понадоблюсь, звони на мобильник. Вот номер…
— Хорошо, спасибо.
Он вышел, не сказав больше ни слова. Я положил пистолет на стол, затем обвел взглядом квартиру. Воздух казался каким-то разреженным, стерильным. Здесь больше ничего не осталось от Шейлы, даже запаха. Мне захотелось запечатать окна и двери, забить наглухо, чтобы сохранить хотя бы малую ее частичку.
Женщину, которую я любил, убили.
Во второй раз?
Нет. С Джули было совсем по-другому. Ничего общего.
Стена еще стояла, но сквозь трещины слышались голоса, шепот: «Все кончено». Я знал это. И понимал, что на этот раз уже не смогу оправиться. Бывают удары, которые можно перенести и прийти в себя. Так было тогда, в истории с Кеном и Джули. Теперь все по-другому. В моей душе бурлили разные чувства, но главным было отчаяние.
Мы с Шейлой больше никогда не будем вместе. Мою любимую убили.
Убили… Я подумал о прошлом Шейлы, о том ужасе, через который она прошла. Как отважно она боролась, чтобы покончить с ним! И вот кто-то — наверное, из того самого прошлого — все-таки добрался до нее.
Отчаяние начал сменять гнев. Я выдвинул нижний ящик стола и достал из его глубины бархатную коробочку. Глубоко вздохнул и открыл. Там лежало платиновое кольцо с бриллиантом в 1,3 карата в центре и двумя камнями поменьше. Прямоугольной формы. Я купил его две недели назад в ювелирном квартале на Сорок седьмой улице и успел показать только своей матери. Она знала, что я собираюсь сделать предложение, и более чем одобряла мой выбор. Мне было приятно, что я успел рассказать об этом маме. Я ждал лишь подходящей минуты, чтобы поговорить с Шейлой, но из-за смерти матери пришлось все отложить.
Мы с Шейлой любили друг друга. И я рано или поздно сделал бы предложение — как-нибудь банально, неуклюже или же натужно-оригинально. Ее глаза наполнились бы слезами, и она сказала бы «да», бросившись мне на шею. Мы бы поженились и остались вместе на всю жизнь. Как это было бы здорово!
И вот кто-то взял и уничтожил все.
Стена начала поддаваться и крошиться. Страшное горе наваливалось на меня, не давая дышать и разрывая сердце в клочья. Я упал в кресло, сжался в комок, прижал колени к груди и, раскачиваясь вперед и назад, зарыдал во весь голос. Судорожно, болезненно, надрывно…
Не знаю, сколько это продолжалось, но в конце концов я заставил себя замолчать. С горем надо бороться, потому что оно парализует. В отличие от гнева. Гнев был здесь же, наготове, ожидая лишь возможности прорваться.
И я впустил его.
Услышав возбужденный голос отца, Кэти остановилась в дверях.
— Зачем ты туда ходила?! — в бешенстве кричал он.
Отец с матерью стояли в кабинете. Комната, как, впрочем, и все остальные в доме, чем-то напоминала гостиничный номер. Чисто функциональная мебель: добротная, блестящая, но какая-то неуютная, лишенная всякого тепла. Морские виды и натюрморты, висевшие на стенах, казались не на своем месте. Не было ни безделушек, ни сувениров, привезенных из отпуска, ни семейных портретов.
— Я ходила принести соболезнования, — оправдывалась мать.
— За каким чертом тебе это понадобилось?
— Я посчитала, что это правильно.
— Правильно? Ее сын убил нашу дочь!
— Ее сын, — повторила Люсиль Миллер. — Не она.
— Брось молоть ерунду! Она воспитала его.
