Сдающий сменился. Откинувшись на спинку стула, Морти созерцал свой выигрыш. По лицу его пробежала тень: как всегда, ему не хватало Лии. Он до сих пор, просыпаясь по утрам, поворачивался, ища ее рядом с собой, а когда вспоминал, то ощущал такую тоску, что не мог выползти из постели. Морти посмотрел на игроков, на их покрытые грязью лица. В прежние времена он назвал бы их неудачниками. Но у этих было оправдание, они могли находиться здесь — клеймо неудачника просто выжжено у таких на лбу. Сам Морти — дело другое. Его родители, приехавшие в Америку из какого-то польского местечка, принесли себя в жертву ради сына. Они чудом проскользнули в эту страну, пережили чудовищную нищету, находясь за целый океан от всего привычного и родного, дрались зубами и когтями за каждый доллар — и все ради того, чтобы Морти получил право на лучшую жизнь. Родители свели себя в могилу тяжелым трудом, едва дожив до того дня, когда их сын закончил медицинский факультет. Но они убедились, что их усилия кое-что значили и генеалогическая траектория семьи наконец-то изменилась к лучшему. Отец и мать Морти умерли счастливыми.
Шестерка и семерка. Морти взял еще. Десятка… Перебор. Следующую раздачу он тоже проиграл. Проклятье! Эти деньги ему пригодились бы. Он должен деньги Локани, и тот уже был готов принять крутые меры. Морти заслужил отсрочку лишь благодаря тому, что предоставил интересную информацию. Он рассказал Локани о человеке в маске и раненой женщине. Сначала бандит-букмекер интереса не проявил, но потом, когда пошли слухи, кто-то внезапно потребовал подробностей. Морти рассказал им все. Почти все. Он не стал рассказывать о пассажире на заднем сиденье. В чем тут дело, он, конечно, не знал, но просто есть вещи, которые делать нельзя. Как бы низко Морти ни пал, об этом он рассказать не мог.
Два туза. Разделить… К нему подсел человек — Морти скорее почувствовал, чем увидел. Ощутил своими старыми костями. Как будто это был не человек, а приближающийся дождевой фронт. Охваченный необъяснимым страхом, он даже не повернул головы.
Король и валет. Два блек-джека! Вот это везет!
Человек, севший рядом, наклонился и прошептал:
— Уходи, пока ты в выигрыше, Морти.
Морти медленно повернулся. У человека были глаза светло-серого, словно промытого, цвета, а кожа такая прозрачная, что казалось, сквозь нее просвечивают вены. Человек улыбался.
— Пожалуй, тебе пора обменять свои фишки, — вкрадчиво проговорил он.
Морти внутренне содрогнулся, но постарался не подать виду.
— Кто вы? Что вам нужно?
— Нам надо поговорить.
— О чем?
— Об одном из твоих пациентов. О том, кто недавно воспользовался твоими неоценимыми услугами.
Морти судорожно сглотнул. Черт его дернул рассказать о случившемся Локани! Можно было придумать что угодно другое.
— Я уже рассказал все, что знаю.
Бледный незнакомец наклонил голову:
— Неужели все, Морти?
— Да.
Светлые глаза пронизывали игрока насквозь. Оба молчали. Морти почувствовал, что краснеет. Он попытался сохранить хладнокровие, но выдержать этот взгляд было невозможно.
— Я не думаю, Морти. Я уверен, ты что-то скрываешь.
Морти молчал.
— Кто еще был в машине в ту ночь?
Морти смотрел на свои фишки и старался сдержать дрожь.
— О чем вы?
— Там ведь был кто-то еще? Правда, Морти?
— Послушайте, оставьте меня в покое! Мне сегодня везет…
Поднимаясь со стула, Призрак покачал головой.
— Нет, Морти, — проговорил он, ласково касаясь его руки. — Мне кажется, что твое везение скоро пойдет на убыль.
Вечер памяти проходил в актовом зале «Дома Завета».
Крест и Ванда сидели по правую руку от меня, отец — по левую. Он обнимал меня за плечи, иногда поглаживая. Это было приятно. Народу в зале было полным-полно. В основном дети. Они подходили ко мне, плакали и рассказывали, как любили Шейлу. Собрание длилось почти два часа. Четырнадцатилетний Террел, когда-то продававший себя за десять долларов, сыграл на трубе мелодию, которую он сам сочинил в память о Шейле. Мне вряд ли приходилось раньше слышать столь грустную и приятную музыку. Лайза, семнадцатилетняя клиническая бисексуалка, рассказала, что Шейла была единственной, с кем она могла поговорить, узнав, что беременна. Сэмми насмешил всех историей о том, как Шейла учила его танцевать под эту «дурацкую музыку для белых». Шестнадцатилетний Джим признался, что готов был наложить на себя руки, но, когда Шейла улыбнулась ему, вдруг понял, что в мире не все так плохо. Шейла убедила его остаться еще на один день. А потом еще на один…
